Туристический квартал — это таксидермия в масштабе городского планирования: внешне всё ещё похоже на живое, но внутри — опилки и стеклянные глаза. И вот любопытная штука: миллионы людей платят немалые деньги, чтобы попозировать рядом с этим чучелом, искренне веря, что обнимают живой город. Дорогие путешественники, у меня для вас новость, и она не из приятных — место, в которое вы приехали «пожить как местный», давно покинуто местными. Они переехали в спальные районы, в пригороды, а то и в соседнюю страну. А то, что осталось от старого центра, теперь работает в режиме круглосуточного шоу с гастролями без выходных.
Парадокс набитого селёдкой Сан-Марко
Венеция официально стала первым городом в истории человечества, в котором посетителей фактически больше, чем жителей. В 1950-х здесь жило около 175 тысяч венецианцев, сейчас — меньше 50 тысяч, причём демографы уверенно прогнозируют, что к 2030-м постоянное население исторического центра может опуститься ниже 40 тысяч. А туристов в иные дни — до ста тысяч. Это, знаете ли, статистическая аномалия, при которой коренной обитатель становится экзотической редкостью наравне с фотогеничным голубем.
Тут срабатывает то, что урбанисты называют туристификацией — процесс, при котором функции города (жить, работать, покупать хлеб у соседнего булочника) вытесняются единственной функцией: обслуживать приезжих. Булочник закрывается, потому что местные больше тут не живут, а туристам нужен не хлеб, а гелато с фотогенично выложенными шариками. Школы закрываются — детей нет. Поликлиники сокращаются. Городская ткань, выражаясь модно, начинает терять волокна.
Самое смешное — нет, серьёзно, это смешно в каком-то философски-тяжёлом смысле — что туристы едут смотреть именно на «живой средневековый город». На город, который умер от того, что они на него смотрят. Это похоже на ситуацию, когда вы держите цветок в кулаке и удивляетесь, что он завял. Только в случае Венеции этот кулак сжимают миллионы людей одновременно, аккуратно и с любовью. Цветок при этом сохраняет внешний вид — спасибо реставраторам и муниципальным бюджетам — но запаха у него уже нет.
Алгоритм выселения коренных видов
Механика этого фокуса банальна до зевоты, но почему-то продолжает работать. Появляется Airbnb — и квартиру, в которой жила семья Россини на протяжении трёх поколений, владелец сдаёт посуточно. Доход вырастает раз в пять. Соседи смотрят, считают, делают так же. Через пять лет в подъезде остаётся одна-единственная пожилая синьора, которая ругается с чемоданными колёсиками каждую ночь до трёх. Через десять — она тоже съезжает, потому что местная аптека закрылась, а круассан-баров стало восемь штук на квартал.
Это и есть джентрификация в своей туристической, особо хищной форме. Только классическая джентрификация хотя бы притворяется, что приводит «новых» жителей — креативный класс, хипстеров, айтишников с матча. Туристическая версия не приводит вообще никого. Она заменяет жителей вращающейся дверью, через которую вечно проходят чужие тела с чемоданами и в одинаковых кроссовках, не оставляющие после себя ничего, кроме отзыва на Booking.
Барселона уже официально воюет с этим явлением — мэрия объявила, что к 2028 году все десять с лишним тысяч лицензий на краткосрочную аренду будут аннулированы. Решение, надо сказать, отчаянное, как ампутация после гангрены. Амстердам ввёл потолок на ночёвки. Венеция — входной билет в город. Дубровник, который после «Игры престолов» пережил нашествие сильнее ордынского, ограничил число туристов на квадратный метр старого города.
И всё это, между прочим, не каприз нытиков из мэрий и не повод посмеяться над европейскими бюрократами. Это попытка экстренно реанимировать то, что социологи Анри Лефевр и Дэвид Харви ещё в шестидесятых-семидесятых годах назвали правом на город — простой идеей, что место принадлежит тем, кто в нём живёт, а не тем, кто в нём фотографируется. Идея, как оказалось, революционная.
Туристификация как форма каннибализма
Тут уместно вспомнить занятный концепт — коммодификация пространства. Грубо говоря, это превращение всего, к чему можно прикоснуться, в товар. Кафе превращается в «аутентичный опыт за 19 евро». Прачечная — в инстаграмную точку с неоном. Улица — в декорацию для рилсов. Сам воздух — и тот, в общем-то, становится платным: попробуйте подышать им в Помпеях без билета. А когда товаром становится буквально всё — от мостовой под ногами до закатного света на колокольне — город начинает поедать сам себя, и в этом есть жуткая, какая-то почти биологическая логика.
Существует понятие диснейфикации (термин ввёл социолог Алан Брайман в начале 2000-х) — превращения реальных мест в тематические парки. Праге пристёгивают резных Бабу-Яг к настоящим готическим домам. Киото переделывают в декорацию из чьих-то фантазий о «настоящей Японии», причём настоящие японцы оттуда уже съехали в более доступные районы. Лиссабон, любимый удалёнщиками всего мира, теряет коренных жителей быстрее, чем растут цены на пастель-де-ната, а это, поверьте, скорость космическая.
Эволюционные биологи описывают похожее явление под названием инвазивный вид — организм, попавший в чужую экосистему, размножается без ограничений и выдавливает аборигенов. Туризм в исторических центрах работает ровно так же. Разница только в том, что у обычной экосистемы есть шанс прийти в равновесие через пару столетий. У города, чья экономика на 70–80% зависит от приезжих, такого шанса нет в принципе. Стоит туристам пропасть на месяц — что мы все и наблюдали в 2020 году, — и весь организм впадает в анабиоз, шевелит жабрами и пускает пузыри.
Помните пустые улицы Венеции в апреле 2020-го? Каналы тогда впервые за десятилетия стали прозрачными, рыбы вернулись, дельфины — да, дельфины — заплыли в лагуну. Город буквально ожил, когда туристы исчезли. Это, дорогие мои, не милая открытка из ковидной эпохи. Это диагноз. Это история о том, как организм оживает, когда от него отлепляются паразиты.
Город Шрёдингера: жив и мёртв одновременно
Тут начинается философия — потерпите, она ненадолго и почти безболезненно. Существует понятие аутентичности, и оно в туристическом контексте превращается в одну из самых смешных шуток XXI века. Турист едет за «настоящим». А «настоящее» — это, по идее, место, где местные занимаются местными делами. Но как только турист туда приехал, местные начали заниматься его обслуживанием. То есть само присутствие наблюдателя уничтожает наблюдаемое — почти как в квантовой механике, только без красивых уравнений и с пластиковыми магнитиками в качестве побочного продукта эксперимента.
Социолог Дин Маккеннелл ещё в 1976 году описал то, что назвал постановочной аутентичностью — ситуацию, при которой «местная жизнь» в туристических зонах перестаёт быть жизнью и становится её постановкой для приезжих. Гондольер, поющий неаполитанские песни, делает это не потому, что в гондолах принято петь (никогда там не пели, это к слову), а потому, что турист этого ждёт и заплатил. Сицилийская бабушка, раскатывающая пасту в окне ресторана — это, по большому счёту, перформанс с почасовой ставкой. Бабушка отыгрывает роль бабушки. Хорошо отыгрывает, что уж там.
И вот тут вылезает совсем уже жуткая штука. Город Шрёдингера: пока ящик закрыт — там вроде бы кипит жизнь. Открываешь — обнаруживаешь сувенирные лавки, три пиццерии, отель-бутик и одну плачущую коренную жительницу, оформляющую документы на переезд в Местре. Жизнь существует только до момента наблюдения. И чем больше наблюдателей — тем меньше остаётся самой жизни. Этакий парадокс культурного коллапса волновой функции.
В археологии есть забавный термин — некрополь, город мёртвых. Современные туристические центры — это, по-своему, обратные некрополи. Города живых, в которых, парадоксальным образом, не живёт никто. Только работают и фотографируются.
Куда катится этот великолепный цирк
Футурологи, надо сказать, рисуют сценарии один краше другого. Самый оптимистичный — массовое введение лимитов на въезд, повышение туристического налога до уровня «ой, я лучше дома посижу, что-то расхотелось», и попытка вернуть жителям хоть какое-то жилое пространство. По этому пути идёт Барселона, Амстердам, отчасти Венеция. Получится ли — большой вопрос, на который никто пока не готов ответить честно.
Сценарий номер два, чуть более научно-фантастический: появление «цифровых двойников» городов. Уже сейчас можно прогуляться по Помпеям в VR, по Альгамбре через 3D-сканирование, по затопленным улицам Атлантиды (ладно, последнее пока шутка, но дайте срок). К 2040-м, по прогнозам ряда урбанистов, виртуальные посещения могут составить до трети всего «туристического» опыта. Это не панацея, но передышка для физических городов — будет ощутимой. Заодно решится проблема очередей в Лувр.
Сценарий номер три, самый мрачный и, увы, самый вероятный для многих мест: полная музеефикация. Город превращается в скансен — этнографический музей под открытым небом. Жителей переселяют, в исторических домах открывают экспозиции, проход — по билетам, с 9 до 19, в высокий сезон — по записи онлайн за две недели. Венеция, по мнению некоторых исследователей, уже находится на этом пути; вопрос не «превратится ли», а «когда официально оформят, повесят табличку и наймут пенсионеров играть гондольеров за зарплату».
Сатирический сценарий номер четыре: появление платной услуги «арендуй настоящего местного на час». Тариф «стандарт» — пенсионер на лавочке, кормит голубей, ворчит на правительство. Тариф «премиум» — рыбак, чинящий сети у причала, бонусом матерится по-сицилийски. Тариф «VIP» — пьющая граппу компания за домино во дворе, разрешено фотографировать со вспышкой. Боюсь, это уже не сатира — в нескольких городах Италии нечто подобное прорабатывают всерьёз под благозвучным названием «программы культурного погружения».
И мы все, дорогие читатели, в этом цирке участвуем. С обеих сторон арены, между прочим.
Что в сухом остатке
Туристические районы городов действительно превратились в музеи под открытым небом. Только в отличие от нормального музея, где экспонаты находятся за стеклом и им не задают вопрос «а где здесь ближайший Старбакс?», в этих музеях экспонатами стали сами улицы, дома, фонари и — пока они ещё там — последние коренные жители. Процесс, который называют красивыми словами овертуризм, туристификация и диснейфикация, по сути своей — медленное удушение городского организма теми, кто этим организмом восхищается. Поцелуй смерти, исполняемый на бис, в среднем по 30 миллионов раз в год на одну Венецию.
Хорошая новость — если она тут вообще уместна — заключается в том, что осознание проблемы наконец-то появилось. Города экспериментируют с лимитами, налогами, ограничениями краткосрочной аренды. Жители объединяются, протестуют, заклеивают замки в подъездах туристических квартир суперклеем, выходят на улицы с водяными пистолетами. Учёные пишут книжки. Журналисты — расследования. Кто-то — даже статьи на Дзене.
Плохая новость — большинство из нас по-прежнему хочет в Венецию. И в Барселону. И в Киото. И, чёрт возьми, тут даже не до конца ясно, что с этим делать с моральной точки зрения. Может быть, ехать не в высокий сезон. Может, оставаться подольше и тратить деньги не на сетевые забегаловки, а у местных. Может, выбирать районы, где ещё живут живые люди, а не «инстаграмные кварталы». А может, иногда — иногда! — выбирать вообще другие города. Те, что пока ещё не успели стать собственными чучелами и в которых булочник, фамилия которого над дверью, ещё помнит, как зовут вашу собаку.
В конце концов, лучший способ полюбить кого-то — это иногда оставить его в покое.