Глава первая
В лето 1099-е от Рождества Христова, когда войско крестоносцев под водительством герцога Готфрида Бульонского взяло Иерусалим и кровь текла по улицам до щиколоток, на третий день после штурма, в мечети Аль-Акса, что стоит на Храмовой горе, случилось знамение. Норманнский рыцарь, зовомый Гильом де Сент-Омер, ворвался в мечеть в поисках золота. Там, у восточной стены, он нашёл семью — мужчину, женщину и двух детей, укрывшихся в нише. Не щадя ни пола, ни возраста, он зарубил их всех. Кровь брызнула на мрамор, и в тот же миг все свечи в мечети погасли, хотя ни ветра, ни сквозняка не было.
С ним были два оруженосца. Один закричал, что видел, как из тела убитой женщины вылетела чёрная бабочка и впиталась в стену. Второй сказал, что ему почудился плач младенца — не из груди, а из земли.
Гильом приказал им молчать и остался в мечети на ночь, ибо устал и не хотел тащиться в лагерь. Оруженосцы ушли.
Ночью, когда луна заливала мечеть сизым светом, рыцарь проснулся от холода. Он увидел, что из каждой трещины в камне, из каждой щели между плитами, из каждой выбоины в колоннах струится дым. Дым собирался в фигуры. Сначала одну, потом другую, потом сотни. Они были полупрозрачными, серыми, и в них угадывались люди разных времён и одежд.
Глава вторая
Гильом подумал, что это обморок. Он перекрестился, сотворил крестное знамение. Призраки не развеялись. Они стояли вокруг него, и от каждого тянуло холодом, будто открыли склеп. Он позвал слуг — никто не отозвался. Тогда он обнажил меч. Меч прошёл сквозь призраков, как сквозь воду, и они не обратили внимания.
Один из призраков, похожий на римского солдата в короткой тунике и с коротким мечом, шагнул прямо в Гильома. Прошёл сквозь него. Рыцарь почувствовал, как что-то оторвалось от него изнутри — не больно, а пусто, будто выдернули нитку из ткани. В тот же миг он забыл, как звали его мать.
— Что вы делаете? — крикнул он.
Призраки не ответили. Они встали в очередь, и каждый, проходя сквозь него, отнимал что-то.
Когда первый римлянин прошёл, Гильом не придал значения забытому имени матери. Когда второй — еврей в длинных одеждах, с печатью на лбу — отнял у него память о том, какой был сегодня завтрак. Третий — перс в остроконечном шлеме — забрал имя коня. Четвёртый — другой крестоносец, с алым крестом на груди, которого Гильом узнал по доспехам как своего соседа по лагерю — тот прошёл и забрал лицо отца.
Гильом попытался заслониться щитом. Щит был материален, призраки проходили сквозь него, как сквозь туман. Он попытался выбежать — но все двери мечети были заперты невидимой силой.
— Кто вы? — спросил он.
Из толпы выступила женщина в греческом платье, с разбитой головой. Она заговорила на языке, которого Гильом не знал, но почему-то понимал:
— Мы те, кого убили здесь. Тысячу лет. Евреи, римляне, персы, арабы, крестоносцы — все, кто пролил кровь на этом камне. Мы помним. А ты забудешь.
Гильом понял, что они крадут его воспоминания. Каждый проходящий призрак забирал что-то: запах родного дома, вкус хлеба, тепло руки матери. Через час он забыл, где родился. Ещё полчаса — забыл, как звать его жену (у него была жена? Он не помнил). Забыл, зачем идёт в поход. Забыл, кто такой Бог.
Он попытался молиться. «Отче наш» рассыпался на отдельные слоги. Он не знал, что идёт за ним. Он не знал, что у него есть меч. Он просто стоял, и через него проходили призраки, и каждый раз он становился легче, пустее, легче.
К середине ночи он забыл своё имя. К рассвету — перестал понимать язык, на котором говорили призраки, но они уже не говорили. Они просто проходили, молча, и он чувствовал, как из него уходит последнее — сама способность чувствовать.
Глава третья
На рассвете последний призрак — ребёнок, задушенный тысячу лет назад, — прошёл сквозь Гильома. И тогда рыцарь понял (или не понял, а просто остатки разума сложились в картину): он стоял на месте Древнего Храма, где приносили жертвы ещё до царя Соломона. Каждая смерть здесь была жертвой. И Бог, которому он молился, был слеп к этим жертвам. А камень — помнил.
Он опустился на колени. Из его глаз текли слёзы, но он не знал, что такое слёзы. Он просто ощущал влагу на щеках. Он попытался произнести слово «Господи», но из горла вырвался нечленораздельный звук.
Вокруг него стояли десятки тысяч призраков. Они не смотрели на него. Они смотрели на камень, из которого вышли. И на этом камне, древней скале Храмовой горы, Гильом увидел силуэт — не человека, не зверя, а саму пустоту, которая вбирала крики всех убитых.
— Ты наш, — сказала пустота. — Ты теперь между мирами. Ни живой, ни мёртвый. Ты не вспомнишь ничего, но будешь помнить, что что-то забыл. Ты будешь вечно искать Иерусалим, но никогда не узнаешь, что это слово значит.
Гильом поднялся. Его тело двигалось само. Он вышел из мечети. На него смотрели крестоносцы, но он не узнавал их. Они говорили на непонятном языке. Он был голым? Нет, в доспехах, но доспехи были чужими. Он не знал, как их снять.
Кто-то взял его за руку. Он не сопротивлялся. Его повели в лагерь, усадили у костра. Он смотрел на огонь, и огонь не давал ему тепла.
С того дня он перестал говорить. Он перестал есть, но не умер. Он перестал спать, но не уставал. Он только бродил.
Глава четвертая
Запись в хронике аббатства Сен-Дени, сделанная со слов оруженосца, бежавшего от рыцаря:
«И поведал тот человек, что видел, как рыцарь Гильом после ночи в сарацинской мечети вышел оттуда, не ведая ни языка, ни имени, и, когда спросили его — Кто ты? — только дико глядел, как новорожденный младенец. И более не проронил ни слова до дня своей кончины».
Далее сообщается, что Гильома отправили в Антиохию, в лазарет тамплиеров. Он не болел, не просил еды, не молился. Он смотрел в одну точку. Однажды, в 1102 году, он встал и ушёл. Его нашли через месяц в пустыне, идущим на восток.
— Куда ты? — спросил его путник.
Гильом остановился, повернул голову и открыл рот. Из горла вырвался не голос, а вздох, похожий на стон. Путник перекрестился и ушёл.
Больше Гильома не видели.
Anno Domini 1105, епископ Шартра приказал вычеркнуть имя Гильома де Сент-Омер из списков паломников, а дело засекретить. В документе, хранящемся в Ватиканском архиве, есть лишь одна пометка:
«Miles Hierosolymitanus perpetuus — вечный солдат Иерусалима. Он и теперь бродит по Святой земле, и если вы встретите человека, который не говорит, не ест, не спит и смотрит сквозь вас, знайте: это он. Его душа осталась в стенах Аль-Аксы, а тело живёт в забытьи. Non transcribatur. Omnia abierunt».
Index librorum prohibitorum, запись о хронике: «Не оглашать во избежание соблазна. Ибо многие пойдут искать вечного солдата, а найдут лишь свою смерть».
В Святой земле до сих пор рассказывают легенду о человеке без имени, который ходит между духовных миров. Говорят, что если он коснётся тебя, то унесёт одно воспоминание. Какое — не знаешь, пока не вспомнишь, что забыл. А это случается только на смертном одре.
И тогда ты понимаешь, что был таким же, как он, — пустым, но не знал этого.