Если смотреть на человека как на биологическое существо, можно подумать, что его действия направлены на удовлетворение потребностей. Хочешь есть — ешь, хочешь спать — спи. Но странность в том, что его поведение устроено иначе: оно не сводится к простой регуляции потребностей, как у животных.
Принцип удовольствия, о котором говорит Фрейд, не ведёт к удовлетворению, а, напротив, регулирует и ограничивает его.
Потребность, проходя через язык, утрачивает свою биологическую «чистоту» и превращается в нечто другое — в желание. Например, голодную собаку достаточно накормить, чтобы она прекратила скулить. А человек? Он может продолжать хотеть, даже если насытился. Потому что теперь речь идёт не просто о голоде, а о значении еды: о её связи с любовью, ритуалом, идентичностью.
Влечение — это не инстинкт. Оно не врождённое, а порождается языком. Влечение не стремится восполнить нехватку, а организуется вокруг неё, двигаясь не к цели, а по кругу. Лакан говорит об этом через образ пульсации — влечение всегда вращается вокруг объекта, но не достигает его напрямую.
Человек не просто пьёт воду, чтобы утолить жажду, он делает это определённым образом: из любимой кружки, в нужной атмосфере, в нужное время. Он не просто ест, а превращает это в культуру, в привычки, в ритуалы. Даже базовые потребности обрастают символическим измерением, и поведение человека перестаёт сводиться к простому удовлетворению. А порой его просто невозможно объяснить природной целесообразностью.
Вот почему идеи про «естественные потребности» попросту наивны. Человеческое существо не столько движется к насыщению — оно вовлечено в игру означающих, влечение крутится вокруг пустоты. В этом отличие человека от животного: его поведение подчиняется не телесным ритмам, а телесным ритмам в языке и законам символического порядка. Если хотите, назовите это болезнью, но это общечеловеческая болезнь – болезнь культурой.