Ирина стояла на перроне и не могла заставить себя шагнуть в вагон.
Ноябрь, половина одиннадцатого ночи, Екатеринбург. На платформе было немного народу, несколько человек с большими сумками, двое с колясками. Поезд стоял тихо, без суеты. Ирина держала билет двумя руками и смотрела на ступени вагона, как будто там что-то было не так.
Полезла в сумку за телефоном. Рука наткнулась на листок бумаги. Она вытащила его, и остановилась.
Детский рисунок. Карандаш, бумага в клетку, вырвана из тетради. Коля нарисовал бабушку и себя, два человека, похожих на столбы. Под ними написано крупно: «МЫ». Коле четыре года. Ирина видела внука дважды.
Она убрала листок обратно. Шагнула в вагон.
Купе было её одной. Ирина положила сумку под лавку, сняла пальто, повесила на крюк. Поезд стоял ещё минут десять. За окном темнело, огни платформы, носильщик с тележкой, женщина, которая что-то кричала вслед уходящему.
Пришла проводница. Молодая, строгая.
— Чай будете?
— Да. Пожалуйста.
Проводница ушла. Ирина смотрела в тёмное окно. Там только отражение, она сама, в свитере, с этим лицом. Она иногда удивлялась, когда видела себя вот так, в стекле: вроде та же, а что-то не то. Постарела, что ли. Или просто устала.
В дверь купе заглянул мужчина.
— Простите, тут у вас семьдесят четвёртое?
— Семьдесят четвёртое, да.
Он вошёл, поставил рюкзак в углу, сел напротив. Лет пятидесяти с хвостиком. Куртка тёмная, руки рабочие, широкие ладони, мозоли. Кивнул ей. Она кивнула в ответ.
Проводница принесла чай в подстаканниках. Поставила оба на столик.
— На обоих посчитаю.
— Хорошо, — сказал мужчина.
Они пили чай молча. Поезд тронулся. Огни станции поплыли назад, потом темнота, потом редкие огни домов.
Прошло, наверное, с час. Ирина смотрела в окно и ни о чём особенно не думала. Точнее, думала, но как-то по кругу, об одном и том же, и это было ни к чему.
— Домой едете? — спросил вдруг мужчина.
Ирина посмотрела на него.
— Типа того.
Он кивнул. Видно было, понял, что не настроена. Отвернулся к окну.
Помолчали ещё. Где-то за стенкой соседнего купе разговаривали, смеялись. Пахло из той стороны жареной курицей, видно, достали из пакета. У Ирины в сумке был бутерброд, она про него забыла.
— Я к сестре, — сказал мужчина.
Сам по себе сказал. Не ей.
— К Тане. В Самару.
Ирина не ответила. Он и не ждал, кажется.
— Три года не виделись.
Три года. Ирина не стала спрашивать, почему. Не её дело. Но он сам продолжил, негромко, как будто проверял слова вслух:
— Отец умер в двадцать третьем. Там с наследством вышло... ну, нехорошо вышло. Она решила, что я взял больше положенного. Я ей объяснял. Ну, объяснял. Она трубку не брала три месяца. Потом взяла — и говорит: ты знаешь, давай пока так. Я говорю: как «пока так»? Она говорит: ну вот так. И всё. Три года «пока так».
Он потёр ладонью колено.
— Слава, — сказал он. — Меня.
— Ирина.
— К сыну, значит?
— К сыну.
Она не собиралась рассказывать. Но он смотрел не ожидающе, а просто, смотрел, и молчание было нормальным, не неловким. Такое в поездах бывает.
— Два года не звоню, — сказала она. — Ну, не совсем не звоню. В день рождения звоню. По праздникам. Но нормально — нет.
— Почему?
— Я сказала лишнего про его жену.
Слава кивнул.
— Было за что?
— По тому времени — казалось, было. Сейчас думаю: нет, не было. Просто видела их редко, думала всякое. Ну и сказала. Он меня попросил больше так не говорить. Я сказала, что говорю что думаю. Он сказал: ну и думай у себя дома.
— И всё.
— И всё. Вот так.
Было тихо. Поезд покачивался. Ирина достала бутерброд, предложила Славе. Он отказался, достал свой, сыр, хлеб, завёрнуто в пищевую плёнку.
— А внук? — спросил он.
— Коля. Четыре года. Я его два раза видела. Один раз в роддоме. Второй — на день рождения, ему три было. Звали. Потом перестали звать.
— Сами не напрашивались?
— Нет.
Она и сама не знала, почему нет. Точнее, знала: потому что нужно было бы сначала помириться с Денисом, а для этого нужно было признать, что была неправа. А это...
— Гордость, — сказала она.
— Угу.
— Дура, наверное. — Она сказала это без надрыва, просто констатировала. — Два года. Внук растёт. Я его не знаю.
Слава молчал. Не жалел, и хорошо. Терпеть не могла, когда жалеют.
— У меня в сумке его рисунок, — сказала она. — Маша привезла весной — дочь, она в Екатеринбурге живёт. Говорит: Коля нарисовал, просил передать бабушке. Я этот рисунок в стол положила. Полгода в столе лежал.
— А сейчас?
— А сейчас взяла с собой. — Пауза. — Не знаю зачем. Само как-то вышло.
Слава смотрел на неё, без удивления, просто смотрел.
— Понятно, — сказал он.
— Что понятно?
— Что едете. Вот и всё понятно.
За окном мелькнул маленький полустанок, один фонарь, деревянный домик дежурного. Поезд не остановился. Промчали мимо.
— А вы почему сейчас? — спросила Ирина. — Три года прошло, и вдруг.
Слава вздохнул.
— Брат общий нашёлся. Двоюродный, мы с ним редко виделись. Позвонил мне, говорит: вы оба дурные, отца нет уже — вы что, так и будете? Я говорю: ну она же. Он говорит: «ну она же» ничего не объясняет. Я говорю: ну деньги же. Он говорит: деньги закончатся, а сестра — нет. Вот так сказал. Просто.
— Деньги закончатся, а сестра — нет, — повторила Ирина. — Умный двоюродный брат.
— Умный. — Слава усмехнулся. — Обидно даже, что умный.
Ирина засмеялась. Неожиданно для себя, коротко, но по-настоящему.
Около двух ночи Слава убрал рюкзак с полки, начал собираться. Его станция.
— Вы не спали? — удивился он.
— Нет. Не смогла.
— Понятно.
Он застёгивал куртку. Ирине вдруг захотелось спросить, ну и как, готовы? Но это было бы странно.
— А если она не откроет? — спросила она. — Сестра?
Слава остановился. Подумал.
— Ну, постою под дверью. — Пожал плечами. — Что ещё делать? Уеду обратно. Приеду снова. Она откроет в какой-нибудь раз.
— Откроет.
— Думаете?
— Думаю.
Слава посмотрел на неё.
— А ваш откроет?
Ирина не ответила сразу. Поезд тормозил, станция подходила.
— Не знаю, — сказала она. — Надеюсь.
— Надежда — это уже что-то, — сказал Слава. — Это уже больше, чем когда совсем ничего.
Поезд остановился. Слава взял рюкзак.
— Удачи вам.
— И вам.
Он вышел. Ирина смотрела в окно, перрон был маленький, почти пустой. Слава шёл по нему, не оглядываясь, и быстро исчез за углом вокзального здания.
Она легла наконец. Закрыла глаза. Засыпала долго, поезд качался, за стенкой всё равно кто-то разговаривал вполголоса. Рисунок лежал в сумке под лавкой.
«МЫ».
В Москву приехали с небольшим опозданием, уже светало. Ирина взяла такси, машина, приложение на телефоне, и поехала через город. Ноябрьское утро было серым, сырым; дворники размазывали по стеклу что-то среднее между снегом и дождём.
Денис жил в новостройке, ЖК на востоке Москвы, станция метро в пятнадцати минутах пешком. Ирина была здесь один раз. Смутно помнила, на каком этаже. Нашла в телефоне адрес, Маша когда-то скидывала.
Восьмой этаж. Лифт. Двойная дверь, коричневая, металл под дерево.
Ирина остановилась.
Было ещё совсем рано, половина восьмого. Денис, скорее всего, дома. В это время он не уходил на работу, она помнила. А может, уже не помнила, два года прошло, всё могло поменяться.
Она стояла в коридоре, держала рюкзак за лямку. Из-за соседней двери доносился запах кофе.
Рисунок в сумке. Два человека-столба. «МЫ».
Ирина нажала звонок.
За дверью, тишина. Потом шаги. Тихие, босые, кто-то осторожно подошёл. Ирина слышала, как смотрят в глазок.
Щёлкнул замок.
Дверь открылась.
В проёме стоял Денис, в майке, заспанный, с телефоном в руке. Смотрел на неё.
— Мама?
— Привет, — сказала Ирина. — Я... приехала. Извини, что рано.
Молчание. Три секунды. Четыре.
— Заходи, — сказал Денис.
Ирина переступила порог.
Дверь закрылась за ней.
Знаете, что самое трудное в такой поездке? Не разговор с незнакомым в купе, с ним как раз легко. Самое трудное, вот так стоять перед чужой дверью и держать палец у звонка, не зная, что будет через секунду. Ирина нажала. А вы бы решились поехать вот так, с рисунком в сумке и двумя годами молчания за плечами? Знаете, чему я завидую в Ирине: она не стала ждать, пока сын первый позвонит. Поехала сама, с рисунком в сумке, и нажала на звонок. Это правильно, мне кажется. Когда теряем время, теряем не годы, а внуков, которых не узнали. Подпишитесь: здесь такие истории, про тех, кто всё-таки доехал.