Вы думаете, «Леди Макбет Мценского уезда» — это о жестокости? О купчихе, задушившей скуку топором? О чернухе, которую проходят в школе и забывают к выпускному? Нет. Это произведение — совсем не о том. Точнее, не только о том. Сегодня мы раскроем эту повесть-очерк. И вы увидите: Лесков написал не уголовную хронику. Он написал инструкцию по выживанию для женщины, у которой отняли всё — кроме одной, главной, способности: любить до самоуничтожения.
Сначала была газетная вырезка. Или два тrупа в саду
Николай Семёнович не выдумывал сюжеты из головы. Будущий автор «Левши» работал журналистом, колесил по стране и знал: русская жизнь страшнее любого романа. Прототип для своей «леди» он нашёл рано. И позже записал воспоминание:
«Раз одному соседу-старику, который зажился за семьдесят годов, нетерпеливая невестка влила в ухо кипящий сургуч. Я помню, как его хоронили… Ухо у него отвалилось… Потом её на Ильинке палач терзал. Она была молодая, и все удивлялись, какая она белая».
Лесков был свидетелем. Ребёнком он видел казнь этой женщины. Именно так в голове писателя и родилась Катерина Измайлова — героиня, которую потом назовут «русской леди Макбет». А заодно и главный вопрос, который Лесков задаст всей читающей России: можно ли сочувствовать убийце, если она убивала из любви?
«Совершающие драму любви» или просто «уголовное дело»?
Вокруг этого вопроса в критике XIX века разразилась настоящая битва. Одни кричали: у простого народа не может быть драмы, есть только уголовные дела. Другие возражали: драматическая борьба есть у всех, просто у необразованных людей она выглядит иначе — простой, прямой, без рефлексии. И вот на этом перепутье и стоит повесть Лескова. Он намеренно сталкивает два мира в заглавии: Шекспира и русскую глубинку. Словно говорит: посмотрите, в мценской купчихе те же страсти, что и в шотландской леди. Просто одета она в ситцевое платье и ходит в сарай за крупчаткой.
«Тишина, прерываемая только колокольчиками». Почему никакой ненависти?
Перечитайте первую главу: купеческий дом, где всё есть, но нет жизни. «Тишина и пустота, непрерываемая ни одним живым звуком, ни одним голосом», — пишет Лесков. Катерину Львовну выдали замуж не за человека, а за способ приумножить капитал. Её жизнь — череда коротких переходов от самовара к опочивальне. Муж и свёкор видят в ней только функцию. А она — живая, молодая, полная сил. Ей некуда деть эту энергию. Кроме как — в любовь. И когда в доме появляется Сергей — дерзкий красавец с чёрными кудрями, — её плотина прорывается. Лесков (бывший судебный репортёр!) не осуждает. Он фиксирует механизм: скука, тоска «до одури», единственный лучик внимания со стороны мужчины, пробуждение тела — и катастрофа неизбежна. Так с первой же главы автор показывает не столько преступницу, сколько жертву обстоятельств, загнанную в любовный капкан.
Как зеркало предков: сравнение с Катериной из «Грозы»
Современники сразу заметили: спор с Островским на лицо. Там — Катерина Кабанова, трагически гибнущая, но не переступающая последней черты. А у Лескова — Катерина Измайлова, которая эту черту переходит. И переходит не один раз. Она убивает свёкра, убивает мужа, убивает маленького наследника — и всё ради права любить Сергея. Лесков словно говорит Островскому: «Твоя правда — одна половина. Но есть и другая. Когда женщину заживо хоронят в купеческом тереме, она может не утонуть в Волге. Она может превратиться в хищника». И вот тут начинается самое страшное: ради чего она всё это делает?
Жизнь на донышке: философия одного предательства
Сергей оказывается не героем-любовником, а обычным стервецом. Получив власть над телом и душой Катерины, он использует её, а после ареста находит другую — более молодую. И вот здесь наступает традиционный для русской литературы момент озарения. Но — снова сбой. Катерина не прозревает. Она не раскаивается. Она продолжает любить. И в финале на переправе через Волгу в этапной партии с арестантами она хватает свою соперницу Сонетку и увлекает её в ледяную бездну. Это не месть. Это последний акт любви: «если не мне, так никому». Лесков завершает повесть, не дав главной героине ни слова раскаяния. Он словно спрашивает читателя: готов ли ты принять такую правду о женской душе или отвернёшься?
Почему это про нас сегодня?
Лесков написал предупреждение: если общество не даёт выхода чувствам, они выходят боком — взрывом. Мы не Катерины Измайловы, но в каждой из нас — или в каждом из нас — живёт потребность быть увиденным, услышанным, любимым. И когда этого нет, душа либо умирает, либо начинает крушить стереотипы «чем бы дитя ни тешилось…».
Если бы вы случайно нашли дневник Катерины Измайловой, какую бы фразу вы прочли на последней странице? «Простите меня, люди» или «Не судите, да не судимы будете»? Поделитесь своей версией в комментариях к этому посту.
Подписаться. И помнить: даже в самой невинной строфе дремлет заговор.
Читайте также: Где настоящая Лолита?