Глава первая
В лето 1349-е от Рождества Христова, когда Чёрная смерть пожинала Францию, но до Корнуолла ещё не добралась, в деревушке Тревагей, что у ручья, впадающего в море, случилось знамение. В канун дня Святого Иоанна Крестителя вся вода в колодце на деревенской площади сделалась красной, как вино, а на поверхности плавала густая пена, издававшая запах, схожий с тем, как пахнет тело утопленника через три дня. Колодец тот, старый, выложенный гранитом, питал всю деревню и скотину.
Староста, Йон Треван, приказал не пить из него, но лошади и коровы пили сами, ибо не ведали страха. К вечеру у двух коров молоко свернулось прямо в вымени, пошло хлопьями и отдавало железом. А наутро всё молоко в деревне — от каждой коровы, от каждой козы — превратилось в белёсую жижу, в которой плавали мёртвые черви.
Крестьянки плакали. Пошли к знахарке по имени Морвен, что жила в торфяной хижине у ручья. Морвен была стара, горбата, с одним глазом синим, другим белым. Она не признавалась, что она ведьма, но травы её лечили, а заговоры помогали. Староста обвинил её в порче колодца. Собрался сход, и Морвен, не дожидаясь суда, призналась — под крики толпы, под градом камней:
— Я отравила колодец, ибо вы не дали мне куска хлеба, когда я пришла просить. Теперь ваше молоко свернётся, а дети будут сосать пустые титьки.
Её схватили, связали и утопили в том же колодце, головой вниз, привязав к камню ручную мельницу. Староста сказал: *«Sit tibi terra levis»* — «Да будет земля тебе пухом». Но Морвен перед смертью крикнула:
— Вы пили мою смерть — теперь я буду пить вашу жизнь. Из моих уст, из моих глаз выйдут мои дети, и они придут к вам в сосцы, в кубки, в колыбели.
Тело ушло на дно. Вода успокоилась и стала прозрачной. Но молоко не вернулось.
Глава вторая
На третью ночь после утопления крестьянка Эйлин, доярка, пошла в хлев. Корова стояла, поджав ноги, и жалобно мычала. Эйлин присела на табурет, прижалась щекой к тёплому боку, потянула за вымя. Из соска вытекла не струя молока — из него выскользнул уж. Маленький, серый, с бледным брюхом. Он упал в подойник, извиваясь, и укусил её за палец. Эйлин вскрикнула, отбросила ужа. Он уполз в солому.
Она рассказала мужу. Тот не поверил. Но наутро из той же коровы вылезли уже два ужа. К вечеру все коровы в деревне источали вместо молока ужей. Кто-то говорил, что это проклятие, кто-то — что это месть Морвен. Староста велел зарезать коров и сжечь. Когда вспороли первому быку живот — внутри, вместо рубца, кишела клубок серых змей. Они не шипели, не кусались — они просто смотрели пустыми глазками.
На пятый день на месте колодца, где утопили ведьму, вода потеряла прозрачность. Сверху плавала маслянистая радужная плёнка. Спустили веревку, вытащили камень — верёвка была изъедена, как кислотою. Тела Морвен не нашли. Только клочья её платья прилипли к граниту, и на камне отпечаталась гнилая рука с длинными ногтями.
Той же ночью у жителей начали пропадать младенцы. Двое, трое, пятеро. Их находили в колыбелях — живых, но синих, бездыханных. Лекарь сказал: «Не дышат, как будто из них высосали жизнь». Старая травница осмотрела мёртвых и нашла на шее каждого по две крошечные ранки, похожие на укусы.
— Ужи! — закричала она. — Они вползают ночью, лезут в горло спящим и высасывают дыхание.
Все бросились осматривать дома. В соломенных кровлях, в трещинах глиняных стен кишмя кишели змеи. Маленькие, неядовитые, обычные ужи, каких в Корнуолле всегда водилось много. Но эти были странными — они не убегали, не прятались, а ползли к постелям, к детским люлькам, к открытым ртам спящих.
Староста Йон Треван решил, что поборет проклятие сам. Он не верил в ведьм, верил в справедливость. Он пошёл к колодцу в полночь, взял крест, святую воду, зажёг факел. Наклонился над водой — и увидел на дне не темноту, а глаза. Белые, с красными зрачками, они смотрели на него со дна.
— Ты пил мою смерть, — прошептала вода голосом Морвен. — Теперь я пью твою жизнь. Твоя очередь, Йон.
Он попятился. Из колодца полезли ужи. Они обвили его сапоги, полезли под штаны, за пазуху. Он отбивался факелом. Они не горели. Они шипели и кусали его в икры, в бёдра, в руки. Он вырвался, добежал до дома, рухнул на пороге.
Наутро у него не было ран. Но он потерял голос. Он не мог крикнуть, не мог позвать жену, не мог шепнуть молитву. Он только открывал рот, и оттуда вылетал не звук, а маленький уж, который тут же прятался в бороду.
С того дня он сидел у очага, молчал и глазел в огонь. А по ночам ужи выползали из его глаз, из ушей, из ноздрей — и ползли в деревню.
Глава третья
Священник, отец Доминик, приехал из соседнего прихода через неделю. Он обошёл дома, посмотрел на мёртвых младенцев, на коров, что источали ужей, на немого старосту. Он приказал вычерпать колодец. Два дня мужики вычерпывали, на третий день нашли на дне не воду, не грязь, а тело Морвен.
Оно не разложилось. Оно было целым, но кожа её стала змеиной — усеянной чешуёй, с узорами, напоминающими буквы. Глаза её были открыты, и из них, как из колодца, выползали ужи.
Священник прочитал отходную, окропил тело святой водой, приказал вытащить и сжечь. Когда тело понесли к костру, ужи посыпались на землю дождём, и люди отступали. Кто не успел — того кусали, и через час на месте укуса распускалась чешуя, голос пропадал, а изо рта начинали выползать змеи.
— Это не проклятие! — закричал священник. — Это сделка. Она продала свою душу за то, чтобы стать сосудом. Мы не можем её сжечь, пока не уничтожим каждый узел.
— Что за узлы? — спросили люди.
— Она завязала на себя смерть, как верёвку. Пока жива хоть одна змея, она будет возвращаться.
И тут отец Доминик понял, что сделать ничего нельзя. Ужи расползлись по окрестностям. Их тысячи. Их не собрать.
Тогда он совершил отчаянное: он велел принести из церкви кропило, святую воду и пошёл к колодцу один. Спустился вниз по верёвке и остался там на день и на ночь. Утром его вытащили. Он был жив, но кожа его покрылась змеиными узорами, а из глазниц торчали усики, похожие на языки пресмыкающихся.
— Я запечатал колодец, — сказал он. — Я произнёс имя Божие и положил крест на дно. Но последнее слово — за ней. Она сказала, что проклятие не снять, пока кто-нибудь не выпьет её смерть. И я выпил.
Он откашлялся, выплюнул маленького ужа и упал замертво.
Сразу после этого ужи в деревне перестали кусаться. Они исчезли из домов, из хлевов, из колыбелей. Но не исчезли совсем — они ушли в лес, в болота, в торфяники. И там остались.
Глава четвертая
Тело ведьмы сожгли вместе с телом священника. Пепел зарыли в разных могилах. Колодец завалили камнями и железом, залили смолой. Над ним установили крест и прибили табличку с латинским предупреждением: «Hic locus daemonum» — «Место демонов».
Но каждую весну, в ночь на Иванов день, из щелей в старом кресте сочится маслянистая влага, и если капнуть её в молоко, то молоко сворачивается. А дети, которые пьют то молоко, наутро находят на простыне маленьких ужей, свёрнутых колечком.
В хронике прихода Святого Петра запись прерывается на полуслове: «…и с тех пор в Корнуолле повелось, что если у коровы молоко червиво, то это знак. Знак того, что ведьма Морвен помнит о нас и ждёт, когда мы…»
Далее страница вырвана. По краю сохранилась пометка епископа: «Дело не оглашать, ибо соблазн для простых душ. Крестьянам говорить, что ужи полезные, они мышей жрут. А кто станет спрашивать про колодец — угрожать отлучением. Засим молчать. Anno Domini 1350».
Index librorum prohibitorum содержит краткую строку: «Tregaveth, de fontem et colubris. Omnia abierunt» — «Тревагей, о колодце и ужах. Всё пропало».
Но не пропало. Ибо в старых домах Корнуолла до сих пор затыкают щели шерстью, а дети не пьют парного молока — только кипячёное, пока оно не остынет до теплоты материнской груди.
Потому что ужи помнят. Их учили пить жизнь. И они голодны.