Когда баба Нина впервые вошла в квартиру внука, она остановилась посреди прихожей, посмотрела на белые стены, на зеркало во всю дверь шкафа, на маленький коврик, похожий больше на тряпочку для очков, чем на нормальный половик, и сказала:
— Это что, квартира или больничный коридор после ремонта?
Артём стоял рядом с её клетчатой сумкой, рюкзаком, двумя пакетами с банками и старым фикусом в ведре из-под майонеза и уже понимал, что спокойная жизнь закончилась не в тот момент, когда бабушка согласилась переехать, а гораздо раньше — когда он сам, в приступе внезапной внуковой совести, сказал по телефону:
— Ба, ну хватит тебе одной в деревне сидеть. Переезжай ко мне.
Тогда ему казалось, что он поступает правильно. Дед умер год назад, дом в деревне стал для бабы Нины слишком большим и слишком тихим, соседи разъехались кто к детям, кто на кладбище, автобус ходил так редко, будто водитель лично обижался на каждого пассажира. Мать Артёма жила в другом городе, работала в две смены, а сам Артём, тридцатилетний программист, снимал просторную двухкомнатную квартиру в новом доме и работал удалённо.
— У меня места много, — сказал он тогда. — Интернет быстрый, доставка, поликлиника рядом, лифт есть. Будешь жить как человек.
— А я сейчас как кто живу? Как кабачок? — спросила баба Нина.
Но через две недели всё-таки приехала.
Приехала не одна, а с половиной деревни в багаже. В сумках оказались банки с огурцами, варенье, сушёные яблоки, шерстяные носки, полотенца, которые «ещё твоя мать в приданое не взяла», мешочек гречки, три луковицы «на первое время» и старый будильник с таким звоном, что от него, по мнению Артёма, можно было поднимать не человека, а затонувшую подводную лодку.
— Ба, зачем ты это всё везла? У меня магазин внизу.
— Магазин у него внизу, — передразнила она. — А в магазине у тебя огурцы какие? Пластмассовые, с тоской в глазах. А мои — живые. Откроешь банку, и сразу понятно: человек старался.
Артём вздохнул, поставил банки на кухню и попытался объяснить бабушке, где что лежит.
— Вот тут плита. Она индукционная.
— Какая?
— Индукционная. То есть она греет только посуду.
Баба Нина подозрительно посмотрела на гладкую чёрную поверхность.
— А сама, значит, не греется?
— Почти нет.
— Хитрая какая. Как бухгалтерша в сельсовете. Вроде работает, а вроде нет.
Артём улыбнулся, но радость длилась недолго. Через десять минут бабушка попыталась вскипятить воду в алюминиевой кружке, плита возмущённо запищала, а баба Нина, не растерявшись, сказала:
— Она у тебя матерится.
— Она не матерится, она не видит посуду.
— А я её вижу. Пусть очки наденет.
Потом был холодильник, который пищал, если долго держать дверцу открытой, робот-пылесос, которого баба Нина назвала «тараканом на пенсии», кофемашина, которую она сперва приняла за принтер, и умная колонка.
— Алиса, включи свет, — сказал Артём.
Свет в гостиной зажёгся.
Баба Нина перекрестилась.
— Это кто?
— Голосовой помощник.
— Помощник? А чего она сидит в банке?
— Это колонка, ба.
— Ясно, — сказала баба Нина и наклонилась к устройству. — Девушка, а вы откуда родом?
Колонка молчала.
— Стыдливая, — заключила бабушка. — Ничего, освоится.
Первые дни они оба держались изо всех сил.
Артём старался не раздражаться, когда баба Нина вставала в шесть утра и начинала греметь кастрюлями так, будто открывала столовую при заводе. Баба Нина старалась не ворчать, когда внук в десять утра выходил из комнаты с лицом человека, которого только что извлекли из-под земли, и молча наливал себе кофе.
— Ты ночью что делал? — спрашивала она.
— Работал.
— Ночью люди спят.
— У меня созвон был с Канадой.
— С кем?
— С Канадой.
— Со всей сразу?
— С коллегами из Канады.
— Понятно. А я думала, ты там в игрушки свои стреляешь.
— Ба, я программист.
— Вот именно. Сидишь, кнопки жмёшь. Откуда мне знать, работа это или баловство?
Артём хотел объяснить про серверы, релизы, баги и дедлайны, но посмотрел на бабушку, которая резала хлеб толстыми ломтями, и понял, что лучше не надо.
Она тоже пыталась привыкнуть. Сначала ходила по квартире тихо, как гостья, но уже на третий день стала переставлять вещи. Убрала с подоконника декоративные камни, потому что «пыль собирают и смысла никакого», поставила туда фикус, на кухне повесила полотенце с петухами, а в ванной обнаружила у Артёма пять одинаковых чёрных футболок и долго стояла над ними в задумчивости.
— Тём, а ты их различаешь?
— Кого?
— Футболки.
— Они одинаковые.
— Я вижу, что одинаковые. Я спрашиваю, зачем тебе пять одинаковых?
— Удобно. Не надо думать, что надеть.
— Вот так у людей и начинается бедность души.
Самое страшное случилось в четверг.
Артём был на важном созвоне. Камера включена, в наушниках говорили коллеги, на экране мигала презентация. Он сидел серьёзный, кивал, произносил фразы вроде «давайте синхронизируем ожидания» и «надо посмотреть на метрики», когда дверь в комнату открылась, и вошла баба Нина с тарелкой борща.
— Тём, ешь, пока горячий.
Артём замер.
— Ба, я на встрече.
— А я не мешаю. Я тихонько.
Она поставила тарелку рядом с ноутбуком, наклонилась к экрану и радостно сказала:
— Здравствуйте.
В наушниках кто-то подавился смешком.
— Ба...
— А что? Люди же. Пусть знают, что ты не голодный сидишь. А то худой стал, как щепка.
После этого коллеги ещё неделю спрашивали, будет ли на следующем созвоне «борщ-деплой».
Артём сердился. Не по-настоящему, но неприятно. Его аккуратная, тихая, удобная жизнь вдруг стала полной запаха жареного лука, советов, мокрых тряпок на батарее и вопросов, на которые он не знал, как отвечать.
— Тём, почему у тебя суп в коробке?
— Это не суп, это рамен.
— Это лапша в печали.
— Ба, нормально всё.
— Нормально — это когда в тарелке первое, второе и компот. А это у тебя наказание за что-то.
Она готовила каждый день. Супы, котлеты, пироги, каши, запеканки. Артём сперва сопротивлялся, потом начал есть. Потом незаметно стал ждать, что к обеду на кухне появится что-нибудь горячее, настоящее, пахнущее детством и укропом.
Но всё равно они ссорились.
— Ба, не надо выключать роутер на ночь.
— Почему?
— Потому что мне нужен интернет.
— Ночью?
— Да.
— Интернет тоже должен отдыхать.
— Он не человек.
— Вот поэтому ты с ним и проводишь больше времени, чем с людьми.
Эта фраза зацепила Артёма сильнее, чем он хотел признать. Он отвернулся к чайнику, сделал вид, что не услышал, а баба Нина вдруг тоже замолчала, будто сама испугалась, что сказала лишнее.
Вечером он работал до двух ночи. Бабушка спала за стеной. В квартире было тихо, только гудел ноутбук. Артём поймал себя на том, что впервые за много месяцев ему не хотелось заказывать пиццу, не хотелось включать сериал фоном, не хотелось сидеть в тишине до рассвета. За стеной кто-то жил. Дышал. Ворчал. Заводил будильник. И от этого квартира почему-то перестала быть просто местом, где стоит рабочий стол.
А баба Нина тем временем осваивала город.
Сначала она боялась лифта.
— Он без души, — сказала она. — Двери закрыл, повёз куда-то, а ты стой и доверяй.
— Ба, лифт каждый день ездит.
— И что? Автобус у нас тоже ездил, пока в кювет не съехал.
Потом она боялась домофона, потому что «человек говорит из стены». Потом — доставки, когда курьер принёс продукты.
— Ты ему деньги отдал?
— Через приложение.
— Через что?
— Через телефон.
— Тём, ты ему хоть спасибо сказал?
— Там чаевые можно оставить.
— Спасибо словами говорят, а не кнопкой.
Через месяц баба Нина уже сама разговаривала с курьерами, знала охранника на первом этаже, подружилась с женщиной из соседнего подъезда, которая выгуливала таксу, и однажды принесла домой пакет пирожков.
— Это от Тамары Петровны. У неё внучка тоже в компьютерах. Только замужем.
— Ба.
— А что ба? Я просто сказала.
— Не надо меня знакомить.
— Я не знакомлю. Я информацию собираю.
Отдельная война началась из-за робота-пылесоса.
Артём купил его ещё до бабушки, потому что не любил убираться. Робот ездил по квартире, стукался о ножки стульев и бодро изображал полезность. Баба Нина сперва относилась к нему с недоверием, потом с презрением, а потом начала с ним разговаривать.
— Куда поехал, болезный? Там чисто. Вон под диван лезь, там у тебя родина.
Робот послушно разворачивался.
— Видишь, — говорила бабушка Артёму, — он меня понимает лучше, чем ты.
Однажды Артём вернулся из магазина и увидел, что на роботе лежит маленькая вязаная салфетка.
— Ба, зачем?
— Чтобы не пылился.
— Он сам пыль убирает.
— Убирает он. Посмотри на него, сирота круглая.
Потом баба Нина назвала его Геннадием.
— Почему Геннадий?
— Серьёзное имя. Ему подходит. Ездит, молчит, в углах копается.
Через какое-то время Артём уже сам, не замечая, говорил:
— Ба, Геннадий застрял под шкафом.
— Сейчас освобожу дурака.
И они смеялись. Не громко, не специально, а так, как смеются люди, которые вдруг обнаружили, что в одном доме можно не только мешать друг другу.
Но за смешным копилась и другая, более тихая сторона.
Баба Нина скучала по деревне. Она не говорила прямо. Просто иногда стояла у окна и долго смотрела вниз, на парковку, на чужие балконы, на одинаковые окна напротив.
— У вас тут небо маленькое, — сказала она однажды.
— Как это маленькое?
— А вот так. В деревне выйдешь — оно над тобой всё. А тут кусками. Между домами.
Артём не нашёлся, что ответить.
В другой раз он проснулся ночью от шума на кухне. Вышел и увидел бабушку за столом. Перед ней стояла чашка чая, рядом лежал старый дедов платок.
— Ба, ты чего не спишь?
— Да так. Сон ушёл.
— Давление?
— Нет. Просто тихо.
— Так у нас вроде не тихо. Машины, соседи...
— Это не то тихо, Тём. Тут люди есть, а жизни их не слышно.
Он сел напротив. Баба Нина не плакала, но лицо у неё было такое, будто она весь день держала в руках что-то тяжёлое и только сейчас поставила на стол.
— Я там каждую доску знала, — сказала она. — Где скрипнет, где мышь за печкой шуршит, где соседский петух дурной в четыре утра орёт. А тут всё новое. Чистое. Красивое. Только я в нём как чужая чашка в серванте.
Артём молчал.
Он вдруг понял, что всё это время думал: забрал бабушку — значит, спас. Дал ей комнату, поликлинику, лифт, доставку. А то, что человек потерял дом, двор, соседей, могилу мужа в десяти минутах ходьбы, старую яблоню и привычку жить не по расписанию автобусов, а по солнцу, — об этом он не подумал.
— Ба, хочешь, съездим в деревню на выходных?
Она посмотрела на него внимательно.
— А работа твоя?
— Работа подождёт.
— Не врёшь?
— Немного. Но поедем.
Они поехали в субботу.
Дом встретил их запахом холодного дерева, пыли и засохшей мяты. Баба Нина ходила по комнатам, трогала занавески, поправляла скатерть, открывала окна. Артём вынес воду, нарубил немного дров, хотя топор держал так, будто тот собирался подать на него в суд.
— Не маши им как флагом, — командовала бабушка. — Топор уважать надо.
— Я его боюсь.
— Вот это уже ближе к уважению.
Они затопили печку, пили чай на кухне, ели хлеб с вареньем, и баба Нина впервые за долгое время говорила много. Про деда, про соседей, про то, как Артём маленький бегал босиком по двору и однажды пытался накормить курицу конфетой.
— Я не помню.
— Конечно, не помнишь. Ты тогда ещё слов толком не знал, только командовал. Уже программистом был, видать.
Артём сидел, слушал и думал, что у бабушки есть целый мир, о котором он почти ничего не знает. Он знал её как человека, который вяжет носки, варит борщ и ругает холодный пол. А она была молодой, любила, злилась, работала, хоронила, ждала писем, растила детей, переживала зимы, засухи, болезни, перемены, и всё это как-то носила в себе, не требуя, чтобы кто-то восхищался.
Вечером они вернулись в город. Баба Нина устала, но была спокойнее.
— Спасибо тебе, Тём.
— За что?
— Что свозил.
— Будем ездить.
— Будем, — сказала она и вдруг добавила: — Только ты тоже ко мне не как квартирант приходи.
— В смысле?
— В прямом. Ты в своей квартире как квартирант живёшь. Стул, стол, компьютер, холодильник. Души не видно.
— А где она должна быть?
— В мелочах. В занавеске, в кружке любимой, в запахе еды, в том, что человек домой идёт, а не просто к розетке.
Он хотел пошутить, но не смог.
Потом случилась беда с проектом.
У Артёма на работе сорвался крупный релиз. Команда несколько дней почти не спала, клиенты ругались, начальник писал короткие сообщения с точками в конце, что в их среде считалось почти объявлением войны. Артём сидел за компьютером с красными глазами, пил кофе, забывал есть и отвечал бабушке односложно.
— Тём, суп будешь?
— Потом.
— Потом — это когда?
— Ба, не сейчас.
— Ты со вчерашнего дня нормально не ел.
— Я сказал, потом!
Он произнёс это резко. Баба Нина замолчала. Поставила тарелку на стол и ушла.
Через полчаса он вышел на кухню. Тарелка стояла накрытая другой тарелкой, рядом лежала записка: «Разогреть две минуты. Не геройствуй, герой».
Артём сел, поел прямо в тишине и почувствовал такой стыд, что даже суп казался заслуженным укором.
Ночью ему стало плохо. Не драматически, не красиво, просто сердце заколотилось, в груди сжало, руки похолодели. Он сперва решил, что сейчас пройдёт, потом попытался встать и понял, что не очень получается.
— Ба, — позвал он.
Баба Нина появилась мгновенно, будто не спала вовсе.
— Что?
— Мне... странно.
Она не стала охать. Не стала ругать. Быстро принесла тонометр, который привезла с собой «на всякий пожарный», измерила давление, дала воды, заставила дышать медленно, вызвала скорую и села рядом.
— Ба, не надо скорую, это просто...
— Молчи. Командовать будешь Геннадием.
Врачи сказали: переутомление, стресс, паническая атака, надо спать, есть и не считать себя сервером, который можно перезагрузить кофеином. Баба Нина слушала серьёзно, кивала, а когда дверь за ними закрылась, повернулась к внуку.
— Вот. Дожил. Молодой мужик, а уже как провод перегоревший.
— Ба...
— Нет, ты послушай. Я не для того тебя из пелёнок вытаскивала, чтобы ты себя в тридцать лет до скорой довёл. Работа у него. У всех работа. Только некоторые ещё живут между делом.
Он лежал на диване и молчал.
Баба Нина укрыла его пледом. Потом принесла чай. Потом села рядом, не включая свет.
— Когда твой дед умер, — сказала она тихо, — я тоже думала, что если буду всё время что-то делать, то не развалюсь. Полы мыла, банки перебирала, огород копала, хотя осень была. А потом села однажды на лавку и поняла, что устала так, будто не дом держала, а небо руками подпирала. Нельзя так, Тём. Человек не железный.
— Я не знаю, как иначе, — сказал он после долгой паузы.
— Научишься. Ты же умный. Только ум у тебя пока весь в компьютер ушёл, обратно звать надо.
После этого в их жизни начались перемены.
Баба Нина установила режим. Не железный, но настойчивый.
— В час обед.
— У меня встреча.
— Перенеси.
— Ба, встречи не переносятся просто так.
— Значит, суп переносится к твоему столу, но ты всё равно ешь.
Она научилась стучать перед тем, как входить во время созвонов, зато Артём научился предупреждать:
— Ба, с двух до трёх я в эфире.
— Это как радио?
— Примерно.
— Тогда говори красиво.
Он стал выходить гулять по вечерам. Сначала с бабушкой до магазина, потом вокруг дома, потом дальше, до парка. Баба Нина шла рядом, комментировала всё подряд: цены, собак, клумбы, странные куртки прохожих, лавочки без спинок и молодёжь, которая сидит вместе, но смотрит в телефоны.
— Они хоть знают, что рядом живой человек?
— Может, переписываются друг с другом.
— Тогда им лечиться надо.
Однажды в парке они встретили Тамару Петровну с таксой. Та самая внучка, которая «тоже в компьютерах», оказалась не внучкой, а дочкой, не свободной, но зато у Тамары Петровны была племянница.
— Ба, нет, — сразу сказал Артём.
— Я молчу.
— Ты уже глазами говоришь.
— Это у меня выразительность природная.
Постепенно квартира менялась. На кухне появились нормальная скатерть, банка с сухарями, пакетики с семенами на подоконнике. В комнате бабы Нины стоял фикус, который ожил и разросся так, будто решил захватить новостройку. На холодильнике появились магнитики из деревни, фотография деда и маленький листок с расписанием: «Тёма ест. Тёма гуляет. Тёма спит». Артём сперва возмущался, потом сам пририсовал внизу: «Тёма иногда работает».
Баба Нина осваивала технологии всё смелее.
Она научилась звонить по видеосвязи, но каждый раз держала телефон так близко к лицу, что собеседники видели в основном её лоб.
— Ба, отодвинь.
— А так?
— Теперь потолок.
— Ох, техника, всю душу вытянет.
Она научилась писать сообщения, правда, без знаков препинания и с неожиданной драматургией.
«Тема купи молоко хлеб и батарейки я жду»
— Ба, после такого кажется, что ты меня в плен зовёшь.
— Главное, что понял.
А однажды она попросила:
— Научи меня этой вашей Алисе.
— Зачем?
— Хочу, чтобы она мне песни ставила.
Артём научил. Через день он работал в комнате, когда из кухни раздалось:
— Алиса, включи нормальную песню.
Колонка включила что-то современное.
— Это не нормальная. Это человек поскользнулся под музыку. Алиса, включи Кадышеву.
И квартира наполнилась таким бодрым народным страданием, что даже Геннадий выехал из-под дивана и застрял у порога, словно задумался о смысле жизни.
Но самый важный перелом случился зимой.
Баба Нина заболела. Обычная простуда, как она уверяла, «даже стыдно лежать», но температура поднялась высокая, голос осип, и она впервые за всё время не вышла утром на кухню.
Артём проснулся от странной тишины.
Не гремели кастрюли. Не бурчал чайник. Не шуршали тапочки. Не разговаривали с фикусом.
Он зашёл к бабушке и увидел, что она лежит, маленькая какая-то, с покрасневшими глазами и сухими губами.
— Ба?
— Не подходи. Заражу.
— Сейчас врача вызову.
— Не надо. Чай дай и всё.
Он вызвал врача, приготовил чай, нашёл лекарства, сбегал в аптеку, сварил куриный бульон по рецепту из интернета, потом позвонил матери, потом снова сбегал в магазин, потому что забыл лимон. Бульон получился мутный, картошка в нём разварилась до состояния воспоминаний, но баба Нина съела несколько ложек и сказала:
— Ничего. Для первого раза не преступление.
— Спасибо.
— Я не хвалю, я фиксирую.
Три дня он ухаживал за ней. Работал с ноутбуком на кухне, чтобы слышать, если она позовёт. Носил чай, менял полотенца, спорил с ней из-за лекарств.
— Ба, врач сказал три раза в день.
— Врач молодой. Он ещё жизни не нюхал.
— Таблетки нюхать не надо, их пить надо.
— Ишь, разговорился.
Однажды ночью температура снова поднялась, и баба Нина в полусне позвала:
— Ваня...
Так звали деда.
Артём сидел рядом и держал её за руку. Она сжала его пальцы крепко, как будто боялась упасть.
Утром ей стало легче. Она открыла глаза, увидела внука в кресле, укрытого пледом, с ноутбуком на коленях и чашкой остывшего чая рядом.
— Ты что, тут спал?
— Ну.
— Дурак.
— Наследственное.
Она отвернулась к стене. Артём успел заметить, как она вытерла глаза.
После болезни баба Нина стала мягче. Не сразу, конечно. Она всё ещё ворчала, что он неправильно режет лук, не умеет выбирать картошку и пьёт слишком много кофе. Но в её голосе появилось что-то новое. Не тревога даже, а доверие.
Артём тоже изменился.
Он перестал воспринимать бабушку как проблему, которую нужно встроить в расписание. Он начал спрашивать.
— Ба, расскажи про деда.
— Опять?
— Я не всё помню.
— Ты вообще ничего не помнишь, слушаешь вполуха.
— Теперь буду в оба.
Она рассказывала. Про то, как дед в молодости писал ей письма, но стеснялся подписывать «люблю» и писал «жду ответа». Про то, как они купили первый телевизор, и вся улица ходила смотреть фигурное катание. Про то, как мать Артёма в детстве украла у соседей цыплёнка, потому что решила, что ему там грустно.
Артём смеялся, записывал иногда на телефон, а потом однажды сделал для бабушки сюрприз: оцифровал старые фотографии, вывел их на экран телевизора, подключил музыку и показал ей целый семейный альбом.
Баба Нина сидела на диване, рядом с ней лежал платок. На экране молодой дед стоял у мотоцикла, она сама — тонкая, смеющаяся, в платье в горошек, рядом маленькая дочь с огромным бантом.
— Это я? — спросила она тихо.
— Ты.
— Надо же. А я красивая была.
— Была?
— Не подлизывайся. Хотя продолжай.
Они смотрели фотографии почти два часа. Баба Нина то смеялась, то замолкала, то говорила:
— Ой, эту убери, тут я как мокрая курица.
— Поздно, история не редактируется.
— У программистов всё редактируется.
К весне они уже жили как настоящая странная семья из двух поколений и одного Геннадия.
Утром баба Нина варила кашу, Артём делал кофе. Днём он работал, она ходила в магазин, в поликлинику, иногда в парк с Тамарой Петровной. Вечерами они смотрели то детективы, то передачи про ремонт, то старые фильмы. Если фильм был современный, баба Нина спрашивала каждые пять минут:
— Это хороший или гад?
— Ба, он главный герой.
— Это не ответ. Главные тоже бывают такие, что лучше бы в третьей серии под трамвай.
Артём начал приглашать домой друзей. Раньше они встречались где угодно, только не у него: квартира была удобной, но пустой. Теперь приходили на пироги. Баба Нина сперва смущалась, потом быстро вошла во вкус.
— Ты кто по профессии? — спрашивала она у худого бородатого Славика.
— DevOps-инженер.
— Это лечится?
— Ба!
— А что? Я интересуюсь.
Друзья её обожали. Один даже попросил рецепт пирожков, на что баба Нина сказала:
— Рецепт дам, руки не дам.
Но однажды за ужином Артём сказал:
— Ба, мне предложили работу.
— Так у тебя есть работа.
— Другую. В офисе. Хорошая компания. Зарплата больше. Но нужно будет ездить каждый день.
— Далеко?
— Час туда, час обратно.
— А ты хочешь?
Он пожал плечами.
— Не знаю. С одной стороны, деньги. С другой — опять весь день среди людей, шум, дорога. Но карьерно это правильно.
Баба Нина помешала чай.
— А жить когда?
— Ба, ну нельзя всё время только жить. Надо развиваться.
— Развиваться надо. Только смотри, чтобы тебя не развили до состояния верёвки.
Он усмехнулся.
— Ты просто не понимаешь.
— Конечно. Я же только семьдесят четыре года прожила, куда мне.
Он хотел возразить, но остановился. Раньше бы сказал что-то резкое. Теперь промолчал.
Через неделю он отказался от предложения. Не потому, что бабушка сказала. А потому, что впервые честно спросил себя, чего хочет сам. Оказалось, он не хочет снова превращаться в человека, который ест стоя и живёт от дедлайна до дедлайна.
— Ба, я отказался.
— Жалко?
— Немного. Но спокойно.
— Значит, правильно.
Летом они снова поехали в деревню. Уже не на один день, а на неделю. Артём взял ноутбук, но работал только утром. Днём чинил забор, косил траву, учился нормально держать молоток и однажды с гордостью сообщил:
— Ба, я починил калитку.
Баба Нина вышла, проверила.
— Починил, — признала она. — Криво, но душевно.
Вечером они сидели на лавке у дома. Небо было большое, настоящее, без домов по краям. Баба Нина молчала долго, потом сказала:
— Знаешь, Тём, я боялась к тебе ехать.
— Почему?
— Думала, стану тебе обузой. Старуха с банками, таблетками и разговорами. У тебя жизнь своя, молодая. А я в неё со своими огурцами.
— А я боялся, что не справлюсь.
— С чем?
— С тобой.
— И как?
— Не справился. Просто привык.
Она засмеялась.
— Вот и я не справилась. Привыкла.
Потом она посмотрела на дом.
— Продавать его не будем.
— Не будем.
— Будем приезжать.
— Будем.
— А в городе... — она помолчала. — В городе тоже дом получился. Не сразу. Но получился.
Артём кивнул.
Осенью баба Нина окончательно перестала говорить «у тебя в квартире». Теперь говорила «у нас дома». Артём заметил это случайно, когда она ругалась с доставкой:
— Вы куда звоните? Подъезд второй. У нас дома домофон работает, это у вас глаза не работают.
Он стоял в коридоре и улыбался.
— Чего лыбишься? — спросила она.
— Ничего. Просто у нас дома домофон работает.
— А то.
Прошло время.
Сейчас баба Нина живёт у Артёма уже третий год. В деревню они ездят с мая по сентябрь, а зимой квартира в новостройке пахнет пирогами, укропом и иногда Кадышевой, если Алиса не успевает притвориться глухой.
Артём всё так же работает программистом, но теперь обедает в час, гуляет по вечерам и умеет варить вполне приличный бульон. Баба Нина освоила видеосвязь, доставку продуктов и даже научилась отправлять голосовые сообщения, от которых вся родня вздрагивает, потому что начинаются они обычно словами: «Так, слушайте сюда».
Они всё ещё ворчат друг на друга. Она говорит, что он худой, как забытый карандаш. Он говорит, что она разговаривает с роботом-пылесосом чаще, чем с некоторыми родственниками. Геннадий по-прежнему ездит по квартире с видом усталого работника ЖКХ.
Но если кто-нибудь спрашивает Артёма, не тяжело ли ему жить с бабушкой, он обычно пожимает плечами и отвечает:
— Тяжело было одному. А с бабушкой просто шумно.
И баба Нина, конечно, каждый раз фыркает:
— Шумно ему. Зато живой стал.