— Пап, ну тебе одному столько не надо! — с раздражением сказал Артём и посмотрел на отца так, будто тот специально упрямился, портил всем жизнь и из вредности держал на себе целых шесть соток земли, две яблони, теплицу, старый сарай и домик с верандой, где половицы поскрипывали не хуже районного духового оркестра.
— Чего не надо? — не сразу понял Николай Степанович.
— Дачи этой твоей не надо! — почти выкрикнул сын. — Ты туда ездишь один, надрываешься, таскаешь воду, копаешься в грядках, а мы тут ипотеку тянем! Ты можешь нормально один раз подумать не только о своих помидорах?
Николай Степанович сидел за кухонным столом, в старой шерстяной жилетке, которую покойная жена Валентина когда-то называла «пенсионерским бронежилетом», и медленно крутил в руках чайную ложку. Чай уже остыл, на поверхности плавал тоненький лимонный кружок, похожий на выдохшийся солнечный круг. Отец смотрел на сына и никак не мог понять, в какой момент разговор о том, что надо бы в выходные привезти на дачу новые доски для крыльца, превратился в семейный суд.
— Значит, помидоры мои виноваты, — тихо сказал он.
— Не передёргивай, пап! — Артём вскочил из-за стола. — Я тебе про жизнь говорю. Про реальную жизнь. У нас платёж каждый месяц, Соньке скоро в школу, цены растут, Марина на нервах, я на нервах, а у тебя участок стоит. Понимаешь? Стоит! Земля сейчас денег стоит!
— Она и раньше стояла, — ответил Николай Степанович. — Только я её не для денег покупал.
— Ну вот! — Артём хлопнул ладонью по столу, так что ложка в отцовских пальцах звякнула о стакан. — Опять началось! Память, прошлое, мама, яблони… Пап, ну нельзя же жить одним прошлым!
Николай Степанович вздрогнул, но ничего не ответил. Только посмотрел в окно, где на ветке тополя сидела взъерошенная ворона и деловито чистила клюв, словно знала о человеческих делах всё и давно уже не удивлялась ничему.
— Мамы нет уже четыре года, — глухо добавил Артём. — А ты всё как будто там с ней разговариваешь.
Отец медленно положил ложку на блюдце.
— Разговариваю, — сказал он. — Иногда.
Артём резко выдохнул, будто услышал не признание пожилого человека, которому всё ещё больно, а окончательное доказательство отцовской несостоятельности.
— Ну всё понятно, — сказал он. — С тобой невозможно.
Он пошёл в прихожую, начал дёргать молнию на куртке, потом вернулся, забыв телефон, схватил его со стола и уже у двери бросил:
— Ты просто эгоист, пап. Вот и всё. Тебе важнее доски на крыльцо, чем родной сын.
Дверь захлопнулась так громко, что в серванте жалобно дрогнули рюмки. Николай Степанович ещё долго сидел на кухне, не двигаясь, а потом зачем-то поднялся, подошёл к окну и посмотрел вниз, как сын быстро идёт к машине, садится, хлопает дверью и выезжает со двора, не оглянувшись.
— Эгоист, значит, — сказал Николай Степанович пустой кухне.
И кухня, конечно, ничего ему не ответила. Она вообще за последние четыре года стала молчаливее, чем прежде. При Валентине тут всё звучало: кастрюли, радио, её голос, ворчание чайника, смех соседки Раисы Павловны, которая заходила «на пять минут», а уходила через два часа, унося с собой банку огурцов, рецепт пирога и свежие новости подъезда. Теперь же даже холодильник работал как-то осторожно, будто боялся потревожить старого хозяина.
На следующий день Николай Степанович поехал на дачу.
Дача находилась в садовом товариществе «Берёзка-2», хотя берёз там почти не осталось, а цифра два до сих пор вызывала у Николая Степановича подозрение, что где-то существует первая, более приличная «Берёзка», где дороги ровные, председатель трезвый, а электричество не мигает при каждом чихе трансформатора. Их же «Берёзка-2» была местом суровым, но родным: с покосившимися заборами, пластиковыми лебедями из шин, теплицами, укрытыми плёнкой, и вечными разговорами о том, кто опять не скинулся на гравий.
Домик Николай Степанович с Валентиной ставили почти тридцать лет назад. Сначала это был щитовой сарайчик, в котором пахло сыростью, свежими досками и несбывшимися надеждами. Потом появился маленький чердак, потом веранда, потом крыльцо, потом Валентина потребовала «человеческую кухоньку», потому что готовить борщ на табуретке рядом с ведром картошки она, конечно, могла, но, по её словам, «не для того замуж выходила, чтобы изображать геолога на привале».
— Геологи тоже люди, — возражал тогда Николай Степанович.
— Вот пусть они себе и варят, — отрезала Валентина. — А я хочу шкафчик.
Шкафчик он сделал. Кривоватый, правда, дверца у него закрывалась только после лёгкого удара коленом, но Валентина была довольна и всем соседкам говорила:
— Мой-то, если захочет, всё может. Только его сперва надо довести до состояния полной безысходности.
Сейчас этот шкафчик всё ещё висел на дачной кухне. Внутри стояли чашки, старая сахарница с трещинкой, коробка с пакетиками чая и Валентинина жестяная банка из-под печенья, где она хранила семена. Николай Степанович иногда открывал её, перебирал маленькие бумажные пакетики с её почерком — «укроп», «астры», «огурцы хорошие, не те, что в прошлом году» — и каждый раз чувствовал, как внутри что-то тихо сжимается.
В этот день он приехал рано. Автобус, как всегда, был полон дачников, сумок, рассады и одной разговорчивой женщины, которая всю дорогу объясняла кому-то по телефону, что её зять «не мужик, а декоративный элемент». Николай Степанович сидел у окна с рюкзаком на коленях и думал о вчерашнем разговоре.
«Эгоист», — снова всплыло в голове.
Он вышел на своей остановке, прошёл по грунтовой дороге, поздоровался с Семёном Ильичом, который уже с утра стоял у калитки в резиновых сапогах и с таким лицом, будто лично контролировал восход солнца.
— Степаныч! — окликнул тот. — Ты чего кислый? Опять в автобусе место не уступили?
— Уступили, — буркнул Николай Степанович. — Два раза. Я уже начинаю подозревать, что плохо выгляжу.
— Плохо? Да ты у нас как огурец! Правда, который неделю в холодильнике пролежал, но всё равно держится.
Николай Степанович невольно усмехнулся.
— Ты за своим холодильником следи, философ.
— А я слежу! У меня там только стратегические продукты: сало, горчица и лекарство от тоски в пол-литровой таре.
— Смотри, Раиса Павловна услышит, опять лекцию прочитает.
— Уже прочитала, — вздохнул Семён Ильич. — С утра. Про печень, душу и мой моральный облик. Печень я понял, душу тоже, а облик у меня, считаю, вполне приличный.
Раиса Павловна как раз появилась из-за своего забора с маленькой лейкой в руке.
— Облик у тебя, Семён, как у человека, который всю жизнь собирался стать лучше, но всё время откладывал на понедельник, — заявила она.
— Вот, — кивнул Семён Ильич Николаю Степановичу. — Видишь? Садовое товарищество, а живём как в суде.
Раиса Павловна повернулась к Николаю Степановичу и сразу прищурилась.
— А ты чего не свой? Давление?
— Да нет, нормально всё.
— Нормально у него, — сказала она так, будто слово «нормально» было диагнозом. — Ладно, заходи потом на чай. Я пирог испекла. С капустой.
— С какой целью? — насторожился Семён Ильич.
— С воспитательной. Тебе не дам.
— Вот она, жестокость в чистом виде, — вздохнул он. — И это люди называют соседством.
Николай Степанович пошёл к своему участку. Калитка скрипнула знакомо, почти приветливо. Во дворе пахло влажной землёй, прошлогодними листьями и ранней травой. Яблони стояли ещё не в цвету, но уже с набухшими почками. Старая Антоновка у забора заметно накренилась, и Николай Степанович снова подумал, что надо бы поставить подпорку. Валентина эту яблоню очень любила. Говорила, что у неё характер, как у хорошей женщины: сначала кислит, зато потом без неё зимой никак.
Он снял рюкзак, достал термос, сел на ступеньку крыльца и долго смотрел на участок. На грядки, где ещё ничего не росло. На теплицу, у которой надо было заменить две рейки. На облезлую лавочку под сиренью. На металлическую бочку, в которой отражалось небо.
«Тебе одному столько не надо».
А кому надо? Земле? Яблоням? Памяти?
Он поднялся, зашёл в сарай за молотком и досками. На стене висела старая Валентинина шляпа от солнца — широкополая, смешная, с выцветшей лентой. Он много раз собирался её убрать, но рука не поднималась. Пусть висит. Никому не мешает. А если мешает, так это не шляпа виновата.
Через неделю Артём позвонил снова.
Николай Степанович как раз чистил картошку, собираясь сварить себе суп. Телефон лежал на столе и завибрировал так внезапно, что он чуть не уронил нож.
— Да, — ответил он.
— Пап, привет, — голос сына был сухой, деловой. — Ты подумал?
— О чём?
— Ну не начинай. О даче.
Николай Степанович молча срезал тёмное пятнышко с картофелины.
— Подумал, — сказал он.
— И?
— Не продаю.
На том конце повисла пауза.
— То есть всё? — спросил Артём. — Даже обсуждать не хочешь?
— А что обсуждать? Ты мне сказал продать. Я сказал нет.
— Пап, ты вообще слышишь себя? Это же не просто прихоть. Нам реально тяжело. Мы квартиру взяли, потому что ты сам говорил: надо расширяться, ребёнку нужна своя комната.
— Я говорил. И помогал.
— Помогал? — неприятно усмехнулся Артём. — Ты дал часть на первый взнос, да. Спасибо. Но сейчас-то что? Сейчас нам надо закрыть хотя бы кусок долга, чтобы платёж уменьшить. Мы не просим у тебя последнее.
— А дача, значит, не последнее?
— Да это участок! — сорвался Артём. — Земля, доски и старый дом, где мыши, наверное, уже прописку получили!
Николай Степанович посмотрел на очищенную картофелину в руке. Она была ровная, жёлтая, крепкая. Валентина всегда умела выбирать картошку. Говорила: «На людей смотри как на картошку. Главное не чтобы гладкий был, а чтобы внутри не гнилой».
— Мыши у меня без прописки, — сказал он. — Я порядок люблю.
— Очень смешно.
— Я не шучу.
— Пап, ну что ты упёрся? Тебе семьдесят один. Сколько ты ещё туда будешь ездить?
Вопрос прозвучал так, будто срок годности человека уже почти вышел, оставалось только поставить печать и списать имущество.
— Не знаю, — ответил Николай Степанович. — Сколько смогу, столько и буду.
— А потом что? Всё равно же продавать придётся.
— Потом и поговорим.
— Потом будет поздно! Сейчас цена хорошая!
— Артём, — тихо сказал отец, — ты когда маленький был, я на эту дачу тебя возил каждое лето. Ты там в тазу купался, помнишь? В синем.
— Пап…
— И домик на дереве просил. Я тебе сделал, хотя дерево было так себе и домик тоже так себе. Ты там два раза посидел и сказал, что муравьи мешают.
— Ну зачем ты это сейчас?
— А ты зачем?
Снова тишина.
— Ладно, — холодно сказал Артём. — Я понял. На нас тебе всё равно.
Связь оборвалась.
Николай Степанович ещё несколько секунд держал телефон у уха, потом положил его на стол и сел. Суп он в тот день так и не сварил. Картошка потемнела в миске с водой, а он всё сидел и думал, что, наверное, где-то ошибся, если родной сын теперь измеряет отцовскую любовь сотками и рыночной ценой.
***
— Продавать?! — возмутилась Раиса Павловна так громко, что с соседнего участка вспорхнули воробьи. — Он тебе так и сказал?
— Так и сказал, — Николай Степанович копался в грядке, стараясь говорить спокойно.
— Родной сын?
— Нет, случайный прохожий, — буркнул он.
— Не язви. Я серьёзно. Вот оно, воспитание нынешнее. Им всё мало. Им подавай квартиру, машину, ремонт, отпуск, кофемашину, собаку породы «не подходи, убьёт ценой». А старики что? Старики пусть в тумбочку сложатся, чтобы место не занимать.
— Раиса, ты сейчас всех молодых под одну гребёнку.
— А что делать, если гребёнка подходит? — не сдавалась она. — Хотя нет, Марина у твоего Артёма вроде неплохая.
— Неплохая, — согласился Николай Степанович. — Она не звонила, не давила.
— Значит, умная. Или ждёт, пока ты сам дозреешь.
— Спасибо, утешила.
Раиса Павловна поставила лейку на землю и присела на перевёрнутое ведро.
— Степаныч, а если серьёзно… Тяжело им, наверное.
— Знаю.
— И ты бы помог?
— Я и так помогал.
— Это да. Ты им на первый взнос дал, ремонт помогал делать, внучку из садика забирал, когда Марина на работе задерживалась. Помню, ты ещё зимой в гололёд ходил, ругался, что дворники у них во дворе существуют только в теории.
— Было.
— Ну так вот. Помогал. Но дачу не трогай, — сказала Раиса Павловна уже мягче. — Это твоя жизнь. Твоя и Валентинина.
Николай Степанович выпрямился. Спина хрустнула так, что он поморщился.
— Иногда думаю, может, правда продать? Чего я за неё держусь? Дом старый, сил всё меньше. Артём обиделся. Соньку давно не видел. Может, упрямство одно.
— Упрямство — это когда Семён Ильич третий год чинит свой мотороллер, хотя тот умер ещё при Брежневе, — сказала Раиса Павловна. — А у тебя не упрямство. У тебя корни.
— Корни тоже иногда гниют.
— Если не поливать.
Она поднялась, отряхнула юбку.
— Приходи вечером. Пирог будет.
— Опять с капустой?
— А ты что хотел, с ипотекой?
Николай Степанович впервые за несколько дней засмеялся.
---
Соня позвонила сама в пятницу вечером.
— Деда, — сказала она шёпотом, будто звонила из разведки. — Ты дома?
— Дома. А ты чего шепчешь?
— Я в комнате. Папа не знает, что я звоню.
У Николая Степановича потеплело в груди.
— Заговорщики мы с тобой, значит.
— Деда, а ты правда дачу продашь?
Он молчал несколько секунд.
— А ты откуда знаешь?
— Папа с мамой разговаривали. Папа сказал, что ты всё равно потом передумаешь. А мама сказала, чтобы он от тебя отстал.
Николай Степанович прикрыл глаза.
— Умная у тебя мама.
— Она плакала вчера, — тихо сказала Соня. — Не сильно. Просто на кухне. Я делала вид, что воду пью.
— Из-за чего?
— Не знаю. Наверное, из-за денег. Или из-за папы. Или из-за всего сразу. Деда, а можно я к тебе на дачу приеду?
— Конечно можно.
— Только папа не разрешит, наверное.
— Почему?
— Он злится.
— На меня?
— На всех. Даже на чайник. У нас чайник пищит, а папа сказал, что он тоже издевается.
Николай Степанович невольно улыбнулся.
— Чайник у вас, значит, характерный.
— Деда, а яблоня ещё жива? Та, где качели были?
— Жива. Только качели я снял. Верёвка старая стала.
— А можно новые повесить?
Николай Степанович посмотрел на стену, где в прихожей висела его старая кепка для дачи.
— Можно, — сказал он. — Конечно можно.
После разговора он долго ходил по квартире. Потом достал из антресоли коробку с инструментами, проверил верёвку, карабины, старую дощечку, которую когда-то снял с тех самых качелей и почему-то не выбросил. Дощечка была потемневшая, с вырезанной кривой надписью «СОНЯ», хотя тогда внучке было всего четыре года, и буквы вырезал он сам, потому что ей очень хотелось, чтобы качели были «личные».
Он провёл пальцем по буквам.
— Продать, — сказал он тихо. — Ага. Сейчас.
***
В воскресенье Марина приехала одна.
Николай Степанович увидел её через окно: она стояла у подъезда с пакетом в руках, не решалась нажать домофон и переминалась с ноги на ногу. Он сам открыл дверь раньше, чем она позвонила.
— Здравствуйте, Николай Степанович, — смущённо сказала она. — Я пирожки принесла. С капустой и яйцом. Сама делала. Ну… почти сама. Тесто покупное.
— Это даже честнее, — сказал он. — Проходи.
Марина была женщина мягкая, немного уставшая, с такими глазами, в которых всегда будто стояло два вопроса: «Что делать?» и «Почему опять я?». Она сняла пальто, прошла на кухню и поставила пакет на стол.
— Артём не знает, что я пришла, — сказала она.
— У нас сегодня все тайные визиты. Соня тоже звонила подпольно.
Марина улыбнулась, но глаза у неё сразу заблестели.
— Простите его, пожалуйста.
Николай Степанович достал тарелки.
— Я не сердитый.
— Сердитый. Просто молчите красиво.
— Это возрастное.
— Нет, это характерное.
Он посмотрел на невестку и усмехнулся.
— Чай будешь?
— Буду.
Пока закипал чайник, Марина сидела за столом и теребила край салфетки.
— Нам правда тяжело, — сказала она наконец. — Но я не просила его говорить с вами про дачу. Честно. Он сам. Он просто… испугался.
— Чего?
— Что не вытянет. Что окажется плохим мужем, плохим отцом. У него на работе сокращения идут, он делает вид, что всё под контролем, а сам ночью не спит. Я просыпаюсь — он в телефоне калькулятор открывает. Считает, считает… Потом злится. На меня, на себя, на жизнь. На чайник тоже, Соня вам, наверное, рассказала.
— Рассказала.
Марина вздохнула.
— Но это не оправдание. Я ему сказала: нельзя так. Дача ваша. И Валентины Петровны. Я помню, как она меня туда первый раз привезла. Я тогда ещё боялась, что она меня не примет.
— Валя тебя сразу приняла.
— Не сразу, — улыбнулась Марина. — Сначала она сказала: «Худая какая. Готовить умеешь?» Я чуть сквозь землю не провалилась.
Николай Степанович хмыкнул.
— Это она любя.
— Потом она мне дала таз клубники и сказала: «Ешь. А то замуж выйдешь и некогда будет». Я тогда подумала: странная логика. А теперь понимаю.
Они оба улыбнулись.
Марина помолчала, потом осторожно сказала:
— Николай Степанович, только вы не подумайте… Я не за тем пришла, чтобы вас уговаривать. Я за другим. Соня очень хочет на дачу. Можно мы приедем в следующие выходные? Я, она… и Артём, если вы разрешите.
— Разрешу, — сказал он.
— Даже Артёма?
— Особенно Артёма. Пусть доски привезёт.
Марина впервые за весь вечер засмеялась нормально, по-настоящему.
— Привезёт. Я прослежу.
Артём приехал мрачный.
Он вышел из машины, открыл багажник, молча достал доски, мешок земли, новые перчатки и упаковку саморезов. Марина вышла следом с сумкой продуктов, Соня почти вылетела из машины и кинулась к деду.
— Деда!
Николай Степанович успел только расставить руки, как внучка уже повисла у него на шее.
— Ты выросла, — сказал он.
— Я всегда расту. Это у меня работа такая.
— Ответственная.
— Очень. А где яблоня?
— На месте. Она без разрешения не уходит.
Соня побежала к старой яблоне, Марина пошла в дом разбирать продукты, а Артём остался у машины. Несколько секунд он смотрел на отца, потом сказал:
— Привет.
— Привет.
— Доски привёз.
— Вижу.
— Где складывать?
— У крыльца.
Они понесли доски вдвоём. Молча. Только доски поскрипывали, да Соня из сада кричала:
— Деда! Тут муравьи! Они всё ещё живут!
— Они тут главные наследники! — крикнул в ответ Николай Степанович.
Артём хмыкнул, но тут же снова сделал серьёзное лицо.
Работали они почти до обеда. Меняли ступеньку, укрепляли перила, подтягивали старую лавочку. Артём сначала всё делал резко, будто воевал с каждой доской лично, но постепенно втянулся. Николай Степанович подавал инструмент, показывал, где лучше прикрутить, где дерево подгнило, где надо осторожнее.
— Ты молоток нормально держи, — сказал отец.
— Я держу нормально.
— Ты держишь его как человек, который хочет доказать молотку свою правоту.
— Пап…
— Что пап? Молоток не виноват, что у тебя ипотека.
Артём замер, потом неожиданно фыркнул.
— Смешно тебе.
— Не очень.
Они снова замолчали.
После обеда Марина накрыла стол на веранде. Картошка, огурцы, курица, пирожки, зелёный лук, который Николай Степанович срезал прямо с грядки. Соня сидела с перепачканными землёй коленками и ела так, будто неделю провела в тайге.
— Соня, помедленнее, — сказала Марина.
— Мам, на даче еда вкуснее. Это научный факт.
— Кто доказал?
— Я.
— Авторитетно, — сказал Николай Степанович.
Артём сидел напротив отца и смотрел на участок. На яблони, теплицу, старую бочку, сарай, крыльцо, которое они только что подлатали. Лицо у него было уже не злое, а усталое.
— Помню, — вдруг сказал он, — как я тут в крапиву упал.
— Было дело, — кивнул Николай Степанович. — Орал так, что председатель прибежал. Думал, кабан напал.
— Здесь кабаны есть? — оживилась Соня.
— После твоего отца все кабаны ушли сами, — сказал Николай Степанович.
Марина засмеялась. Даже Артём улыбнулся.
— А мама тогда сметаной меня мазала, — сказал он.
— И ругалась, что ты носишься как ненормальный.
— Она всегда ругалась красиво, — тихо произнесла Марина.
На веранде стало чуть тише.
Николай Степанович посмотрел на чашку Валентины, которую достал сегодня зачем-то из шкафчика. Белая, с синими цветочками. Он редко ею пользовался, но сегодня поставил на стол.
Артём тоже заметил чашку. Посмотрел на неё, потом на отца.
— Пап, — сказал он глухо. — Я тогда… наговорил.
Николай Степанович не поднял глаз.
— Наговорил.
— Я не должен был.
— Не должен.
— Я просто… — Артём провёл рукой по лицу. — Я не знаю, что со мной. Всё навалилось. Работа, деньги, квартира. Я как будто всё время бегу, а впереди ещё хуже. И когда понял, что есть дача, что её можно продать и сразу станет легче… Я зацепился за эту мысль. Как дурак.
— Как испуганный человек, — сказала Марина тихо.
Артём кивнул.
— Да. Наверное. Но я не имел права говорить, что ты эгоист.
Николай Степанович долго молчал. Потом взял кусочек хлеба, разломил его пополам и сказал:
— Я всю жизнь думал, что если ребёнку всё отдавать, он поймёт, что это любовь. А выходит, иногда ребёнок привыкает, что всё отдают, и начинает думать, будто так и положено.
Артём побледнел.
— Пап…
— Я не только про тебя. Я и про себя. Я сам тебя так научил. Валя мне говорила: «Не бегай ты за ним с подушкой, он потом будет думать, что земля мягкая». А я смеялся. Думал, мать преувеличивает.
Соня притихла. Марина опустила глаза.
— Я не хочу продавать дачу, — продолжил Николай Степанович. — Не потому, что мне жалко тебе помочь. А потому что это место… оно моё. Понимаешь? Здесь я ещё не просто старик, которому надо уступать место в автобусе. Здесь я могу починить крыльцо, посадить картошку, поругаться с Семёном, посмеяться с Раисой, вспомнить твою мать не у могилы, а живой. Вон там она смородину сажала. Там тебя за ухо поймала, когда ты соседские сливы обрывал. На этой веранде Соня первый раз клубнику ела и вся измазалась. Если я это продам, вам, может, на год легче станет. А у меня что останется?
Артём сидел неподвижно.
— Квартира останется, — тихо сказал он сам себе и горько усмехнулся. — Телевизор. Аптека через дорогу. Отличный набор.
Николай Степанович посмотрел на сына.
— Я не против вам помогать. Но не так. Не через то, чтобы от себя кусок отрезать.
Артём встал из-за стола, прошёлся по веранде, потом остановился у перил.
— Прости меня, пап, — сказал он, не оборачиваясь. — Правда прости. Я как будто забыл, что ты тоже человек. Не ресурс. Не запасной кошелёк. Не дедушка на подхвате. А человек.
Марина быстро вытерла глаза салфеткой. Соня подошла к деду и прижалась к его плечу.
— Деда, не продавай дачу, ладно? — сказала она. — Я тут качели хочу.
Николай Степанович погладил её по голове.
— Уже делаю.
Качели они вешали втроём: Николай Степанович, Артём и Соня, которая больше командовала, чем помогала, но делала это с таким видом, будто без неё вся инженерная мысль рухнет.
— Правее! Нет, левее! Нет, как было!
— Соня, ты определись, — сказал Артём.
— Я творческий руководитель. Мне можно страдать.
— В кого она такая? — спросил Николай Степанович.
— В бабушку Валю, — ответила Марина с крыльца.
И все на мгновение замолчали, а потом Николай Степанович кивнул:
— В неё. Точно.
Когда качели были готовы, Соня села на дощечку, вцепилась в верёвки и закричала:
— Качайте!
— Командир растёт, — сказал Артём.
— Поздно заметили, — ответила Марина.
Николай Степанович толкнул качели осторожно. Соня взлетела совсем невысоко, но засмеялась так звонко, что старая яблоня будто помолодела лет на десять. Артём стоял рядом, смотрел на дочь, потом вдруг взял вторую верёвку и тоже начал раскачивать.
— Помнишь, ты меня так качал? — спросил он отца.
— Помню. Только ты тяжелее был.
— Неправда.
— Правда. Ты в пять лет уже ел как взрослый прораб.
— Это потому что мама кормила.
— Она всех кормила. Даже тех, кто сопротивлялся.
Артём улыбнулся, но глаза у него были красные.
Вечером, когда Марина с Соней собирались домой, Артём задержался у сарая.
— Пап, — сказал он, — я завтра после работы заеду. Там рейку в теплице надо поменять. И крышу посмотреть.
— У тебя времени нет.
— Найду.
— И ипотека.
— И ипотека. Но молоток в этом не виноват, я понял.
Николай Степанович посмотрел на сына и протянул ему старый ящик с инструментами.
— Тогда бери. Только не потеряй отвёртку с синей ручкой. Она хорошая.
— Это та, которой ты всё чинишь?
— Нет. Это та, которую я всё время ищу.
Они оба рассмеялись.
Через месяц в «Берёзке-2» произошло событие: Артём с Мариной и Соней приехали не просто на день, а с ночёвкой. Раиса Павловна сказала, что это «признак нравственного выздоровления семьи», Семён Ильич предложил отметить это шашлыком, а председатель товарищества зашёл узнать, не хотят ли они заодно скинуться на новую трубу у общей колонки, потому что раз уж семья воссоединилась, то пусть воссоединяется с финансовыми обязанностями тоже.
— Вот видите, — сказал Семён Ильич, — у нас тут как в государстве: радость личная, а труба общая.
Артём стал приезжать чаще. Сначала неловко, потом привычно. Он чинил, копал, возил доски, ворчал на цены в строительном магазине и однажды поймал себя на том, что с гордостью рассказывает коллеге:
— У нас на даче яблоня старая, но яблоки — зверь. Кислые, конечно, зато компот получается такой, что магазинный сок после него как вода из-под крана с амбициями.
Николай Степанович ничего не говорил, но замечал всё. Как сын перестал морщиться при слове «дача». Как Марина оттаяла, стала смеяться громче. Как Соня завела себе блокнот и записывала туда «дачные законы», первым из которых был: «Муравьёв не трогать, они тут раньше нас».
Однажды вечером они сидели на веранде. Было уже тепло, сирень пахла так густо, что даже Семён Ильич сказал: «Красота, аж выпить не хочется», за что Раиса Павловна похвалила его впервые за сезон.
На столе стояла Валентинина чашка с синими цветами. Николай Степанович теперь доставал её часто. Не как реликвию, которую страшно тронуть, а как вещь, которой снова нашлось место среди живых.
— Пап, — сказал Артём, — я тут подумал… Может, осенью яблони обрежем нормально? Я почитал, как надо.
— В интернете?
— А где ещё?
— Осторожно. Интернет тебе такого насоветует, что яблони потом сами в суд подадут.
— Ну ты посмотришь.
— Посмотрю.
— И теплицу можно новую поставить. Не огромную. Нормальную. Чтобы тебе легче было.
Николай Степанович прищурился.
— Это ты сейчас мою дачу улучшаешь или уже наследство благоустраиваешь?
Артём поперхнулся чаем.
— Пап!
Марина засмеялась, Соня тоже, хотя не до конца поняла, но на всякий случай поддержала большинство.
— Ладно, — улыбнулся Николай Степанович. — Ставьте теплицу. Только помидоры мои не обижать.
— Никто не обидит твои помидоры, — сказал Артём. — Они у нас теперь почти члены семьи.
— Вот именно. А семью не продают.
Он сказал это спокойно, без упрёка. Артём посмотрел на него и кивнул.
— Не продают, — повторил он.
***
— Ну что, Степаныч, не продал свои владения? — спросила Раиса Павловна в конце лета, когда они сидели у неё на лавочке и чистили яблоки для варенья.
— Не продал.
— И правильно. А то кому бы я потом лекции читала? Семён Ильич один не выдержит, он человек слабой нравственной конструкции.
— Я всё слышу! — донеслось из-за забора.
— Вот и укрепляйся! — крикнула Раиса Павловна.
Николай Степанович засмеялся.
— Артём теперь сам говорит, что продавать нельзя.
— Конечно. Распробовал. Земля — она такая. Сначала кажется грязь, а потом глядишь — уже душа прилипла.
— Соня качели не даёт снять. Говорит, пусть до снега висят.
— Пусть висят. Детям надо, чтобы было куда возвращаться.
Николай Степанович посмотрел на свой участок. На старую яблоню, под которой качалась пустая дощечка с кривой надписью «СОНЯ». На домик, где вечером загорится свет. На веранду, где Марина оставила сушиться полотенце. На Артёма, который у теплицы спорил с Семёном Ильичом о том, как правильно ставить подпорку, хотя оба, кажется, знали об этом примерно столько же, сколько городской голубь о морской навигации.
— Знаешь, Раиса, — сказал он, — я ведь тогда почти дрогнул. Думал, может, правда одному много.
— А теперь?
Николай Степанович немного помолчал.
— А теперь понял: одному много. Поэтому и надо не продавать, а звать своих.
Раиса Павловна посмотрела на него поверх очков.
— Вот это ты хорошо сказал. Даже умно. Записать надо, а то от тебя такое не каждый день услышишь.
— Спасибо.
— Не за что. Я справедливая.
Из-за забора снова донёсся голос Семёна Ильича:
— Раиса! А пирог будет?
— Будет! Только не тебе!
— Опять дискриминация!
— Это не дискриминация, это профилактика!
Николай Степанович смеялся тихо, прикрыв глаза от солнца. И ему вдруг показалось, что где-то рядом, у самой веранды, Валентина тоже смеётся — негромко, тепло, чуть насмешливо, как умела только она.
Вечером Артём подошёл к отцу с яблоком в руке.
— Кислое, — сказал он, морщась.
— Антоновка, — ответил Николай Степанович. — Она такая.
— Зато настоящая.
— Вот именно.
Артём сел рядом на ступеньку.
— Пап, я рад, что ты тогда не согласился.
Николай Степанович посмотрел на сына.
— Я тоже.
— Я бы потом себе не простил.
— Простил бы. Люди многое себе прощают. Только не всё забывают.
Артём опустил голову.
— Я не забуду.
— И не надо. Иногда полезно помнить, где чуть глупость не сделал.
Соня выбежала из дома с Валентининой шляпой на голове.
— Смотрите! Я дачная королева!
— Королева, снимай, — сказал Николай Степанович, но без строгости. — Это бабушкина.
Соня замерла.
— А можно я чуть-чуть похожу? Аккуратно?
Он хотел сказать «нет», но посмотрел на неё — смешную, загорелую, с яблоком в одной руке и с этой нелепой выцветшей шляпой на голове — и вдруг понял, что вещи, как и места, живут только тогда, когда ими пользуются живые.
— Можно, — сказал он. — Только не потеряй.
— Не потеряю!
Она убежала к качелям.
Артём посмотрел ей вслед и тихо сказал:
— Мамина шляпа.
— Мамина.
— Ей бы понравилось.
Николай Степанович кивнул.
— Ей бы многое понравилось. Только она бы сказала, что теплицу вы поставили криво.
— Мы не криво поставили!
— Вот ей бы ты и объяснял.
Они оба засмеялись.
А старая Антоновка стояла у забора, держала на ветках кислые крепкие яблоки, и качели под ней медленно раскачивались, хотя ветра почти не было.