— Верунь, ты сидишь?
Вера зажала телефон плечом и придержала локтем булавку, которой швея закалывала ей вытачку.
Свадебный салон на Малой Бронной, примерочная, четверг, половина шестого. Имя «Мама» загорелось на экране в третий раз за десять минут — пришлось взять.
— Стою, мам. В платье.
— Слушай, по-быстрому. Сашке надо пятьсот тысяч. Срочно. Партнёр у него нашёлся хороший, склад под автохимию открывают, надо войти долей. Окно закрывается завтра, ну ты понимаешь.
Вера посмотрела на себя в трёхстворчатое зеркало. Лицо в нём стало знакомого сероватого цвета — как всегда от маминого «по-быстрому».
— Мам, я в примерочной. Я перезвоню.
— Да чего там перезванивать, ты или дашь, или нет. Скинь на карту, я ему передам. У тебя же сейчас зарплата хорошая, проект свой, ты архитектор, тебе ли жаться.
— Я перезвоню, мама.
Швея аккуратно вынимала булавки изо рта и делала вид, что не слышит.
Платье было айвори, без блёсток, с длинным рукавом — то самое, которое они с Антоном выбирали два часа в субботу и за которое она в свои сорок один не чувствовала ни стыда, ни «возрастной» неловкости.
В зеркале на неё смотрела сорокаоднолетняя женщина с мокрой чёлкой на лбу и сухим, очень взрослым лицом.
Двадцать лет эксплуатации в одном кадре. Первая стипендия в архитектурном — мать забрала «на Сашины кроссовки, ему в школе стыдно». Потом потребительский кредит на её паспорт, потому что у матери просрочка, а Саше нужен компьютер «для развития». Потом стажировка в Венском бюро, на которую её взяли с двумя другими по всей России: мать рыдала в трубку, что у отца давление и она «не переживёт», если дочь уедет. Вера не уехала.
А потом был оплаченный ею развод Саши — юрист, госпошлины, отступные жене за то, что та не претендует на материнскую дачу. И на той же неделе, в командировке в Лионе, к ней подошёл за соседним столиком в кофейне высокий сухощавый мужчина и спросил по-английски, можно ли разделить розетку. Антон тогда ещё был Пьером для коллег — обрусевший наполовину француз, инженер по мостам. Он первый за тридцать с лишним лет посмотрел на неё так, будто она была не банкоматом, не «сестрой Сашки» и не «Верочкой-выручалочкой», а просто человеком. Человек, оказывается, в ней всё это время был.
— Подвернуть подол? — спросила швея.
— Подверните. На каблук пять сантиметров.
Она спустилась с подиума и набрала мать сама.
— Мам, денег не будет. У меня свадьба через месяц, расходов выше крыши. И вообще — Саше двадцать девять, пусть берёт кредит на себя.
В трубке стало тихо так, как бывает перед хорошим скандалом.
— Ты сейчас серьёзно?
— Серьёзно.
— Ладно. Поговорим вечером. Лично.
Мать положила трубку, не прощаясь.
Вера переоделась за шторкой. Платье осталось висеть на манекене — белое, лёгкое, чужое для этого разговора.
Домой она ехала на метро. Антон был на объекте под Тулой, возвращался поздно.
Звонок в дверь раздался в половине девятого. Без предупреждения.
На пороге стояла мать — в дублёнке нараспашку, с коробкой торта из «Пятёрочки» в руках. За её плечом маячил Саша, в куртке с чужого плеча, с обычным своим выражением слегка обиженной невинности.
— Ну ты чего на лестничной площадке нас держишь, дочь.
Мать прошла мимо, не разуваясь толком, поставила торт на тумбу.
— Антоша где?
— На работе.
— Тем лучше. Поговорим по-семейному.
Саша снял ботинки, прошёл в кухню, открыл холодильник, как у себя. Достал бутылку минералки, налил. Вера смотрела на это и считала про себя до десяти.
Мать села за стол первая, как хозяйка.
— Верунь, ну хватит дурака валять. Ты пойми, у Саши шанс. Реальный шанс. Партнёр серьёзный, склад в Домодедове, оборот будет от первого месяца. А ты сидишь со своими чертежами и боишься брату руку протянуть.
— Я не боюсь, мам. Я отказываю.
Саша поставил стакан и подсел напротив.
— Сестрёнка, ну ты чего. Ты на свадьбу свою триста тысяч в платье вкатила, я узнавал. А мне на дело пятьсот зажала.
— Платье моё. Дело твоё. Не путай.
Мать ласково кашлянула. Так она всегда переходила к главному.
— Слушай, Вер. Мы тут с отцом подумали. Ты ж теперь замуж выходишь, к мужу переедешь, у вас квартира общая будет. А тут — бабушкина однушка на Преображенке простаивает. Саше с Иркой жить негде после развода, он по съёмным мотается, как бомж.
— У Саши съёмная в Реутове, мам. Ты сама её оплачиваешь из отцовской пенсии.
— Не перебивай. Подсели брата сюда временно, пока он не встанет на ноги. А лучше — перепиши однушку на него. По-родственному. Ты ж замуж, тебе её не надо. Тебе сорок один уже, рожать поздно, чего за квадратные метры цепляться — внуков от тебя всё равно не дождёшься, а у Саши парень растёт, ему развиваться надо.
Удар был рассчитан. Мать всегда била туда, где синяк ещё свежий.
Вера тихо поставила чашку, из которой так и не успела отпить. Посмотрела на мать. Потом на брата, который очень внимательно изучал узор на скатерти.
— Поздно рожать, — повторила она ровно. — Ясно.
В груди жгло. Она почувствовала, как глаза начинают щипать, и разозлилась на это сильнее, чем на саму фразу. Сорок один год — и до сих пор реветь от маминых слов, как восьмиклассница. Она моргнула, выпрямилась, положила руки на стол.
— Квартиру не перепишу. Сашу не подселю. Денег не дам. Это окончательно.
Мать всплеснула руками так, что коробка с тортом качнулась на тумбе.
— Господи, да что с тобой! Ты вообще наша или подменили тебя в роддоме? Отец как узнает — ему опять давление поднимется. Он за тебя, дуру, всю жизнь хребтину гнул на железной дороге, а ты родному брату пятьсот тысяч пожалела!
— Папа за всех нас гнул, мам. И в первую очередь — за Сашу. Папу ты сюда не приплетай.
— Бога побойся! Я мать! Я тебя рожала тридцать шесть часов!
— Я знаю, мам. Ты мне это с пяти лет напоминаешь.
Саша наконец поднял глаза.
— Вер, ну реально. Ну подумай. Ты ж не пользуешься этой однушкой. Я бы тут пожил, ремонт сделал бы, всё. По-братски. А когда поднимусь — может, и тебе процент отдам с бизнеса.
— Саш, ты последний раз поднимался в десятом классе. До крыши гаражей.
Это вырвалось. Она пожалела секунду — и тут же перестала жалеть.
Саша обиженно засопел. Мать пошла красными пятнами по шее.
— Ты погляди на неё. На принцессу. Иностранца себе нашла, обрусевшего этого твоего, и нос задрала. Думаешь, он на тебе долго протянет? Ты в зеркало смотрела? Сорок один, седина по виску, ни ребёнка, ни кола. Он первый же тебя бросит, когда поймёт, что детей не будет. И куда ты тогда побежишь? К мамке. А мамка тебе и скажет: вот тогда и поговорим про квартиру.
В кухне стало очень тихо. Холодильник щёлкнул и загудел заново.
Вера встала. Прошла в прихожую. Сняла с вешалки мамину дублёнку и Сашину куртку. Положила обе на пуфик.
— Мам. Саш. Я вызываю вам такси.
Открыла приложение, ткнула адрес — родительская двушка на «Щёлковской». Машина — четыре минуты.
Мать всё ещё сидела за столом, не до конца поверив.
— Ты нас выгоняешь?
— Я вас провожаю.
Вера взяла с тумбы коробку с тортом. Сетевой, по акции, триста двадцать рублей, со сбившимся набок розовым кремом. Сунула матери в руки в прихожей.
— Это вам обратно. Я сладкое перестала.
— Верка!
— Машина через две минуты. Спускайтесь, чтобы не ждать на улице, холодно.
Саша обулся молча. У него хотя бы хватило соображения не пробовать обнять на прощание. Мать застёгивала дублёнку трясущимися пальцами и шипела сквозь зубы что-то про «отец узнает», «прокляну», «ноги моей здесь».
— И на свадьбу не приходите, — сказала Вера в дверной проём. — Я вас не зову.
— Что?
— Я. Вас. Не. Зову. Мам, я этот вопрос думала весь час, пока ехала домой. Не зову обоих. Ни тебя, ни Сашу.
Мать осеклась.
— А отец?
— Папе я позвоню сама. Завтра. Без тебя рядом.
Вера закрыла дверь. Повернула верхний замок.
Прошло два месяца.
Свадьба была маленькая, в загородном ресторанчике под Звенигородом, на двадцать человек. Из родни — только двоюродная тётя по отцу, которая всегда втихаря была на Вериной стороне. Отец на церемонию не приехал: позвонил накануне, сказал глухо «прости, дочь, мать не пускает», и Вера не стала уговаривать. Через тётю передала ему свадебную фотографию в рамке.
Саша в склад автохимии не вошёл — партнёр оказался не партнёр, а человек с уголовным прошлым; деньги, которые мать всё-таки наскребла по знакомым, ушли в ноль за три недели. Сейчас он развозит еду по Реутову на чужом «логане», мать ему помогает оплачивать бензин.
Мать звонит. По одному пропущенному в неделю, иногда два. Вера не берёт. Удалить номер не получается — рука не поднимается.
Антон в эту историю не лезет. Один раз спросил, не хочет ли она поговорить с матерью «по-человечески», услышал короткое «нет» и больше не возвращался.
Канал информации простой: двоюродная тётя звонит раз в две недели и сама рассказывает новости с «Щёлковской».
Она открывает список вызовов, видит четыре пропущенных от «Мама» за сегодня — и переводит звук на беззвучный режим до утра.