— А вы располагайтесь, располагайтесь! Это всё, считай, моё — я ж сюда деньги вкладывала!
Тамара Петровна распахнула дверь шире и пропустила вперёд двух женщин с клетчатыми сумками. Лена так и осталась стоять в коридоре своей квартиры. Семь утра. Суббота.
— Мам, ты бы хоть позвонила, — сказал из глубины кухни Костя.
— Кому звонить? Своим детям? В свою квартиру?
Гостьи уже разувались. Одна — крупная, в кримпленовой блузке в крупный горох — поставила сумку прямо на свежевыкрашенный плинтус. Вторая, помельче, с массивными золотыми кольцами на пухлых пальцах, оглядывала прихожую, как покупатель оглядывает товар.
— Это Зина, моя двоюродная. А это Галочка, мы с ней на молокозаводе тридцать лет. В Москву по делам, на три дня. Ну не в гостиницу же родным людям, верно?
Верно было только то, что Лену никто не спросил.
Костя вышел в коридор, постоял, посмотрел на чемоданы. Потом сказал, что ему надо в магазин за хлебом, и ушёл. Дверь за ним щёлкнула мягко, аккуратно. Хлеб лежал в хлебнице. Целая буханка.
Тётя Зина уже распоряжалась на кухне — открывала шкафчики, заглядывала, искала, видимо, чашки.
— Ленусь, а сахар у вас где? И чайник поставь, мы с дороги.
Лена поставила чайник. Достала чашки. Тётя Зина села во главе стола — на Костино место — и расстелила свою салфетку, бумажную, с васильками. Свою принесла. Из Тулы.
— Хорошая квартирка, — сказала Галочка, обводя кухню взглядом. — Тома говорила, двушка. А тут вон сколько.
— Сорок восемь метров, — поправила Тамара Петровна с гордостью. — Я ж всё устраивала. Если б не я, сидели б они в съёмной.
Лена резала колбасу к чаю и считала про себя. Цифры она знала. Цифры были её работой — она восемь лет аналитиком на удалёнке, и сводить балансы умела не только в файле.
Квартиру брали в новостройке Подмосковья — почти Москва, по адресу Москва. Девять миллионов двести. Первый взнос — два восемьсот: из них её добрачная однушка в Рязани, проданная за три двести минус долги по ремонту, дала два пятьсот. Костины накопления — двести. И Тамара Петровна — сто тысяч. Сто. Ровно.
Остальное — ипотека. Шесть с лишним лет, два платежа в месяц, потому что Лена брала подработки. Костя платил исправно, тут не соврёшь. Но сто тысяч из девяти миллионов двухсот — это один процент с небольшим. Один процент, который теперь сидел во главе стола и расстилал васильковую салфетку.
— Тома, а покажи комнаты-то, — попросила тётя Зина, отхлёбывая чай.
И Тамара Петровна повела. По квартире. Своей экскурсией. Открыла дверь в спальню — Ленину спальню — и сказала:
— Вот тут можно вторую кровать поставить, если кто ещё приедет. Места полно.
Лена стояла в дверях кухни и молчала. Так было проще. Скажешь слово — будешь виновата. Это она уже усвоила за шесть лет.
Гостьи прожили четыре дня вместо трёх. Уехали — Лена перестелила постель, перемыла посуду, отмыла плинтус от следа сумки. А через неделю Тамара Петровна позвонила и сообщила, что в пятницу приедет Галочкин сын с женой, проездом, на одну ночь, она уже всё им сказала.
— Мам, — Костя держал телефон, и Лена видела, как он держит: чуть отведя от уха, будто телефон горячий. — Мам, ну неудобно так, без спроса…
— Неудобно штаны через голову надевать! Я мать или кто? Я в эту квартиру вложилась, у меня там доля, можно сказать!
Доли у неё не было. В договоре долевого участия стояли две фамилии — его и Ленина. Сто тысяч были переводом «в подарок к свадьбе», и даже это Лена знала точно: видела назначение платежа в выписке. Подарок. Не заём, не вложение, не доля. Подарок шестилетней давности, который теперь оброс процентами по неведомой ставке.
Костя положил трубку и сказал:
— Ну приедут и приедут. Одну ночь перетерпим.
— Перетерпим, — повторила Лена. Не вопросом. Просто отметила слово.
Гости пошли волнами. Галочкин сын с женой. Потом Зинина соседка — «по врачам в Москву». Потом какая-то Люся, которую даже Тамара Петровна представить толком не смогла, сказала только «хорошая женщина, с нашего двора». Люся приехала в полночь, на такси из Серпухова, и Костя оплачивал такси, потому что у Люси «мелочь только осталась».
Восемь тысяч за такси. Лена занесла в файл. У неё был файл.
Однушку в Рязани, бабушкину, с которой всё начиналось, Лена продавала сама. Бабушка три года не вставала, и Лена эти три года ездила к ней через выходные, меняла памперсы по полторы тысячи пачка, и никакая Тамара Петровна тогда про «родную кровь» не вспоминала. А теперь родная кровь шла косяком и спала на Лениной кровати.
Дверь в квартиру теперь открывалась в любое время. Однажды — в шесть утра: приехала пара с ребёнком, ключи им дала сама Тамара Петровна. У неё был ключ. Костя когда-то отдал, «на всякий случай, мам».
Лена не понимала только одного: откуда у всех этих людей адрес. Не звонят, не уточняют — приезжают сразу под дверь, будто по карте. Этаж, домофон, номер квартиры. Будто им выдают листок.
Листок и выдавали. Лена это увидела случайно.
Костя забыл телефон на кухне, телефон засветился — сообщение от матери, и Лена не лезла, просто взгляд скользнул. Тамара Петровна писала кому-то в общую переписку — человек на двадцать. Лена прочитала. Потом, уже не случайно, открыла переписку целиком и сделала скриншоты. Все.
Там был адрес. Полный — улица, дом, корпус, квартира, код домофона, этаж. Там было расписание: кто на этой неделе, кто на следующей. Там было: «приезжайте смело, дети не откажут, у них квартирка хорошая, я там всё устраивала, мне не чужие». Там было — Галочке: «такси от вокзала пусть Костик оплатит, у него с деньгами нормально». И отдельно, помельче: «невестка поворчит, не обращайте внимания, она у них так, для мебели».
Для мебели.
Лена закрыла приложение. Поставила телефон обратно экраном вниз, ровно как лежал.
В тот вечер они с Костей сидели на кухне. Костя катал по столу хлебный шарик и в глаза не смотрел.
— Она не отстанет, — сказал он. — Я её знаю. Она это до пенсии будет вспоминать, эти сто тысяч. Всю жизнь «я вам квартиру».
— Значит, не будет, — сказала Лена.
Она открыла на телефоне приложение банка. Сделала перевод. Получатель — Тамара Петровна. Сумма — сто тысяч. Назначение платежа вписала сама, по буквам: «Возврат подарка от 14.07.2018».
— Лен, ты чего…
— Возвращаю. Раз это вложение — вот оно, обратно. Подарки без процентов. Нажимай.
Костя нажимал долго. Но нажал. Деньги ушли в 21:14. В 21:16 телефон зазвонил.
Лена включила громкую связь — не нарочно, просто резала на завтра овощи, руки были заняты. Кухню залило голосом.
— Это что такое?! Что вы мне перевели?! Откупиться решили?! От матери?! Деньгами?!
— Вы же сами говорили — вложение, — сказала Лена ровно, не отрываясь от доски. — Вот, вернули. Теперь мы вам ничего не должны.
— Да я не деньги вкладывала, дура! Я душу вкладывала! Это семья! А семью не покупают!
— Душу назад перевести не могу, — сказала Лена. — А сто тысяч — смогла.
В трубке клацнуло, пошли гудки.
Костя изучал хлебный шарик на столе так внимательно, будто там было написано, что делать дальше. Изучал долго. Хлеб молчал.
Откуп свекровь не приняла. Но и сдаваться человек с тридцатью годами молокозавода за плечами не умеет. Через две недели, в воскресенье, в одиннадцать утра, в дверь позвонили.
Лена посмотрела в глазок. Тамара Петровна. За плечом — тётя Зина в той же гороховой блузке. И ещё две незнакомые женщины. У одной в руках пакет, у другой — торт, прямо в нарядной плёнке, с неоторванным ценником «329 руб.» на ленте.
Лена открыла дверь на цепочку.
— Открывай, открывай, — заговорила Тамара Петровна бодро, будто ничего не было. — Я девочкам Москву обещала показать. На экскурсию, а потом просто глянут, как тут у вас, чаю попьём. Зоя, проходи… Лен, ну что ты стоишь, сними цепочку.
— Здравствуйте, — сказала Лена. — Нет.
— Что — нет?
Лена не стала снимать цепочку. Она поднесла к щели телефон. На экране — скриншот. Адрес, код домофона, расписание гостей. И строчка про мебель.
— Узнаёте? Это ваша переписка. «Невестка для мебели». Мебель дверь больше не открывает.
Тамара Петровна осеклась. Рот открылся и закрылся беззвучно — один раз. Торт в руках у незнакомой женщины чуть качнулся.
— Костя! — крикнула свекровь в щель. — Костя, ты слышишь, что твоя жена творит?!
Костя в этот момент был на кухне. Слышал всё. Лена не обернулась — но услышала, как тихо закрылась дверь в ванную и щёлкнул шпингалет. Хозяин дома предпочёл переждать в помещении, где исторически принято запираться.
— Здесь живут два человека, Тамара Петровна, — сказала Лена в щель. — Не двадцать из вашей переписки. Долг мы вам вернули, всё, что было между нами, — закрыто. Адрес наш разошлите обратно — что его больше нет. Гостей возите в гостиницу, их в Москве много.
— Да как ты смеешь, голодранка рязанская! Я мать!
— Матери я желаю здоровья. А дверь закрываю.
И Лена закрыла. Не хлопнула — просто закрыла, до щелчка. С той стороны ещё кричали, потом перестали. Слышно было, как удаляются по лестнице каблуки и шаркающие тапки тёти Зины, и как одна незнакомая женщина негромко спросила: «Тамар, а торт-то теперь куда?»
Прошло три недели.
Про свекровь рассказала её соседка по подъезду — Лена пересеклась с ней, когда завозила Косте забытые на старой квартире документы. Тамара Петровна всем во дворе говорила, что сын с невесткой «выгнали её на улицу из квартиры, которую она им купила». Молокозаводская Галочка после этой истории перестала с ней здороваться — то ли торт вспомнила, то ли поняла, что московского ночлега больше не будет, а без ночлега и дружба молокозаводская истончилась.
Тётя Зина, говорят, теперь останавливается у другой родни, в Люберцах, и уже там жалуется, что кровать узкая.
Костя пару раз порывался «всё-таки помириться, она же мать». Один раз съездил. Вернулся через два часа, молча повесил куртку, сказал только, что мать опять про сто тысяч и больше ни про что. И ушёл смотреть телевизор. Лена не настаивала. Помирится — его дело. Главное, чтобы без клетчатых сумок в прихожей.
В ту субботу они впервые за полгода никого не ждали. Никто не звонил в семь утра, никто не открывал дверь своим ключом. Лена сняла с гвоздика тот самый запасной ключ — «маме на всякий случай» — и убрала его в ящик стола, под распечатанные скриншоты. Мало ли ещё пригодятся.