— Ты у себя в спальне опять до ночи телевизор смотрела! Ребёнок не спит из-за тебя!
Алёна стояла посреди кухни, уперев руки в бока, и смотрела на сестру так, будто это её, Алёнина, кухня. На запястье болтался браслет с крупными красными камнями. Лена молча закрыла кран. Половина одиннадцатого вечера, её собственная двушка на улице Гагарина, и младшая сестра отчитывает её за шум.
— Я телевизор выключила в девять, — сказала Лена.
— Значит, в девять. Всё равно тонкие стены. Тимошеньке утром в садик.
Лена вытерла руки полотенцем. Полотенце было её, кружка на сушилке — её, и квартира, в которой они стояли, тоже была её. Но об этом в последний год вспоминать стало как-то неприлично.
Год назад всё было иначе. Год назад Лена сама позвонила сестре, когда узнала, что съёмную квартиру у тех продают новые хозяева. «Переезжайте ко мне. На месяц-другой, пока что-то найдёте». Сказала легко, не раздумывая. Своя кровь.
Тимоша тогда был трёхлетним молчуном с круглыми глазами, муж сестры Артём — «вот-вот выйду на нормальную работу», а Лена перетащила свою кровать на кухню и постелила себе на узком диванчике под окном. На месяц-другой.
Сейчас был июнь следующего года.
Артём сидел в большой комнате на диване — на том самом диване, который год назад был Лениным гостевым, а теперь стал семейным ложем семьи из трёх человек. В руках телефон. Из-за двери доносился звук гоночек.
— Артём, — позвала Лена. — Ты завтра на собеседование идёшь?
— Перенесли, — отозвался он, не отрываясь от экрана. — На следующую неделю где-то.
— На какую?
— Ну, созвонимся ещё. — Он свайпнул экран. — Там HR в отпуске.
Лена постояла в дверях. HR в отпуске был у Артёма с прошлой осени. Сначала в отпуске, потом на больничном, потом «фирма реорганизуется». За год Артём сходил на три собеседования и ни одно не довёл до конца. Зато в апреле они с Алёной взяли машину в кредит — серую, новую, с литыми дисками. Лена видела договор случайно, на тумбочке: переплата выходила почти в полцены машины. Тогда же она в очередной раз оплатила квитанцию за свет и воду на четверых.
В мае Артём купил себе спиннинг — настоящий, дорогой, в чехле, который потом неделю стоял в прихожей и всем мешал. Стиральная машинка в это время текла и оставляла под собой лужу, и тряпку под неё подкладывала Лена. Артём по выходным уезжал на пруд за окунем, а возвращался к ужину, который варила, понятное дело, тоже не его удочка.
— Лен, ну ты чего застыла, — Алёна прошла мимо неё в комнату с тарелкой. — Дай человеку отдохнуть. Он же ищет.
Лена вернулась на кухню. Села на свой диванчик.
Через стену было слышно, как Алёна с кем-то говорит по телефону. Громкая связь — сестра всегда так делала, говорила, руки заняты, ребёнка кормлю. Голос на том конце Лена узнала сразу: Тамара Игнатьевна, мать Артёма, женщина с присказками и медовым тоном, который мгновенно делался наждаком.
— …да живём пока у Ленки, — рассказывала Алёна. — А куда деваться. Она одна, ей не убудет.
— И правильно, доченька, — заскрипел динамик. — Сестра обязана. Старшая ведь. У неё своего народу ни кола ни двора — ни мужа путного, ни деток. Так пусть хоть родне послужит, какая от неё ещё польза.
— Да она нормально, — лениво отозвалась Алёна. — Только бухтит про коммуналку всё время.
— А ты не слушай. Жлобиха она, сестрица твоя. Копейку считает, а родного племянника в тесноте держит. Ты, Алёночка, дави потихоньку. Тимошеньке детская нужна. Пусть Ленка на кухне ночует, ей, бездетной, без разницы.
Лена сидела на своём диванчике под окном и слушала, как за стеной решают, где ей спать в её собственной квартире.
— Бездетная, — повторила она тихо, себе. Ложку, которой мешала чай, опустила на блюдце.
— Дави, дави, — наставлял динамик. — Бабе одинокой только волю дай. Она ещё спасибо скажет, что при семье живёт, не куковает одна как сыч.
Считать она умела хорошо — двадцать лет в бухгалтерии районной поликлиники приучили. Коммуналка на четверых — около девяти тысяч в месяц, она тянула её одна двенадцать месяцев. Сто восемь тысяч, если столбиком. Продукты — пополам только на словах, по факту холодильник набивала тоже она. Зато у сестры с зятем хватило на машину, на майские в Анапу — фотографии Лена видела в мессенджере, Алёна выкладывала море и шашлык, — и на новую коляску, хотя Тимоша уже бегал.
Не бедствовали. Просто платил кто-то другой. Этот другой перед Новым годом сняла с вклада свою отпускную заначку, чтобы закрыть сестрин долг за подарки — долг, который почему-то снова повис на ней.
Утром Лена собиралась на работу в коридоре. Алёна вышла из ванной в халате, с полотенцем на голове, и встала, привалившись к стене.
— Лен, нам надо серьёзно поговорить.
— Говори.
— Тимоше пять через месяц. Ему нужна своя комната. Ребёнку нельзя расти без личного пространства, это все психологи говорят.
Лена застёгивала босоножку. Выпрямилась.
— У него есть комната. Вы втроём в большой.
— Втроём — это не дело. Мы с Артёмом как сельди в бочке, и ребёнок с нами. — Алёна поправила полотенце на голове. — Я вот что подумала. Ты же одна. Тебе зачем целая спальня? Перебирайся пока на кухню совсем, ты там и так спишь почти. А в спальне мы Тимоше детскую сделаем. Кроватку нормальную, столик, всё как у людей.
Лена смотрела на сестру и молчала.
— Ну а что такого, — Алёна неправильно поняла молчание, заторопилась. — Кухня большая, диванчик удобный. А ребёнку расти надо. Это же ненадолго, Лен. Артём вот-вот устроится, и мы съедем.
— Освободить спальню, — повторила Лена.
— Да не освободить, господи, какое слово нашла. Просто переехать на кухню. Временно. — Алёна почувствовала, что сестра не спорит, и тут же прибавила оборотов. — И вот ещё. Раз уж разговор зашёл. Ты бы шкаф свой из спальни вынесла, он Тимошкину кроватку загораживать будет. И телевизор забери на кухню, нечего ребёнку перед сном мельтешить. А, и холодильник давай переставим — мне неудобно к нему через всю кухню ходить, когда ты спишь.
Лена застегнула вторую босоножку. Медленно.
— То есть я переезжаю на кухню, а холодильник переезжаю заодно я же.
— Ну а кто, — Алёна пожала плечами. — Артём сейчас занятой.
Артём за дверью большой комнаты занятой был ровно тем же, чем все двенадцать месяцев: лежал на диване с телефоном.
— Я подумаю, — сказала Лена и закрыла за собой дверь.
Думала она весь день. Между ведомостями и квитанциями, между обедом, который не успела съесть, и звонком из управляющей компании про новый тариф. Думала ровно, по-бухгалтерски, складывая столбиком.
Год назад она пустила сестру в спальню — себе оставила кухню. Теперь у неё хотели забрать и кухню. Чтобы она, хозяйка квартиры, ночевала на диванчике под окном, потому что в её собственной двушке для неё больше нет места.
Вечером она набрала мать.
— Мам, приезжай в субботу к обеду. Нужно поговорить всем вместе.
— А что случилось-то? — встревожилась мать. — Опять вы там?
— Ничего не случилось. Просто поговорить. При тебе.
В субботу мать приехала к часу. Маленькая, в кофте с люрексом, с дежурной сумкой-тележкой, в которой привезла банку огурцов и пирог. Села во главе стола в большой комнате. Тимоша тут же залез к ней на колени.
Артём устроился в углу дивана с телефоном. Алёна разливала чай — по своим кружкам, в своей, как ей казалось, кухне.
— Ну, рассказывайте, чего собрали, — мать погладила внука по голове.
— Лена детскую зажимает, — сразу выпалила Алёна, не дав сестре открыть рот. — Ребёнку пять скоро, а он в одной комнате с родителями. Это ненормально, мам, спроси любого. А у Лены целая спальня под одну её персону.
Мать повернулась к старшей дочери. Лена сидела ровно, руки на коленях.
— Лен, ну а правда, — мягко начала мать. — Ты одна. Тебе много ли надо. А дитё растёт.
— Мам, — сказала Лена. — Я тебя позвала не для того, чтобы ты меня уговаривала. Я тебя позвала как свидетеля. Чтобы потом не было «я такого не говорила».
В комнате стало тихо. Артём поднял глаза от телефона.
Лена встала. Прошла к серванту, выдвинула нижний ящик, достала зелёную папку на резинке. Вернулась к столу. Резинку сняла.
— Это квитанции за коммуналку. Двенадцать месяцев. Все оплачены с моей карты. — Она выложила тонкую пачку на скатерть. — Это распечатка по моему счёту. Тут видно, что продукты в «Пятёрочке» и «Магните» тоже двенадцать месяцев я. — Второй лист лёг рядом. — А это, — она положила сверху сложенный вчетверо документ, — свидетельство о собственности. Квартира куплена мной. До замужества с Колей. Восемь лет назад. Двушка, сорок четыре метра, моя одна, целиком.
— Лена, ты чего бумажками-то трясёшь, — растерянно проговорила мать. — Мы ж семья.
— Семья, — повторила Лена ровно. — Вот я и хочу, чтобы при семье всё было названо. — Она посмотрела на сестру. — Алён, год назад я пустила вас на месяц-другой. Не на год. И уж точно не насовсем.
— Так Артём же не виноват, что работу не найти! — вскинулась Алёна. — Время сейчас такое!
Она схватила телефон со стола.
— Знаешь что, я Тамару Игнатьевну наберу. Пусть она тебе скажет, как с роднёй надо. — Алёна ткнула в экран, и пошли гудки. — На громкой, чтобы все слышали.
Трубку взяли быстро.
— Тамара Игнатьевна, тут такое дело, — затараторила Алёна. — Ленка нас выживать собралась. Скандал устроила, бумажки приволокла.
— Это какая Ленка? Сестрица твоя? — заскрипел динамик на весь стол. — А ну дай-ка я ей пару слов. Слышишь меня, голодранка? Ты на чужом несчастье решила покуражиться? Сестру родную с дитём на мороз?
— Слышу, Тамара Игнатьевна, — ровно сказала Лена. — Только сейчас июнь.
— Ты мне не умничай! Я Алёночке как мать! Совесть-то есть у тебя? Бога побойся! Они к тебе со всей душой, а ты их — пинком?
— Со всей душой, — повторила Лена.
— Вот именно! А ты сыч бессемейный, тебе чужого счастья не понять!
Мать на своём конце стола вдруг распрямилась. Кофта с люрексом блеснула.
— Тамара, — сказала она негромко, но так, что динамик осёкся. — Это Зинаида. Ленина мать. Ты на мою дочь голос не подымай. Обеих дочек я растила, обе мне родные. И квитанции эти на столе — Ленины. За год. Так что помолчи.
В динамике стало тихо. Потом коротко пискнуло — Тамара Игнатьевна бросила трубку.
— Артём, — Лена повернулась к зятю. — Сколько собеседований у тебя было с прошлого мая?
Артём молчал. Потом сказал в телефон:
— Ну… несколько.
— Три. Я считала. А машину в кредит вы оформили за две недели. И в Анапу съездили. — Лена не повышала голос. — Я не попрекаю отдыхом. Я просто говорю: вы не бедствуете. У вас есть деньги на машину и на море. Просто платить за крышу над головой вам удобнее не своими.
Артём отложил телефон на подлокотник. Экраном вниз.
— А теперь главное, — продолжила Лена. — Вы хотите мою спальню под детскую. То есть я в своей квартире должна окончательно переехать на кухню. Я правильно поняла, Алён?
— Я не так сказала… — начала сестра.
— Ты сказала именно так. При маме. Мам, она так говорила?
Мать опустила глаза в скатерть. Поправила край. Тимоша заёрзал у неё на коленях, и она ссадила его на пол.
— Говорила, — тихо сказала мать.
Чашка звякнула о блюдце. Это Алёна поставила свой чай — не донеся до рта.
— Вот что, — сказала Лена. — Освобождаете спальню. И не под детскую. До конца месяца ищете съёмную квартиру. Комната в Балашихе — двадцать тысяч, однушка в области — тридцать пять. У вас на это есть. На машину же нашлось.
— Ты нас на улицу гонишь?! — Алёна привстала. — С ребёнком?!
— Я вам не «на улицу». Я вам две недели и список вариантов. — Лена пододвинула к сестре ещё один листок. На нём от руки были выписаны адреса и цены. — Я вчера посмотрела. Вот это всё в пределах вашего бюджета.
— Мама, ну ты слышишь?! — Алёна обернулась к матери. — Родную сестру с дитём!
Мать молчала. Смотрела то на одну дочь, то на другую. Потом сказала, глядя в стол:
— Алён… а ведь Лена-то год вас тянула. Год, доча.
— Своя кровь — это святое! — выкрикнула Алёна.
— Святое, — спокойно повторила Лена. — Вот я год и делала святое дело. А теперь делаю простое. Освобождаю свою квартиру для себя.
Артём встал с дивана.
— Я в магазин, сигареты кончились, — сказал он и вышел в прихожую.
Дверь щёлкнула. Мужчина, который год не мог найти работу в радиусе квартиры, мгновенно нашёл дорогу до ларька.
Алёна сидела, комкая в кулаке бумажную салфетку. Тимоша тянул её за рукав халата, спрашивал что-то про мультики, а она его не слышала.
— Лен, — наконец сказала она. — Ну хоть до сентября. Тимоше в садик удобнее отсюда.
— До конца месяца, — ответила Лена. — Адреса на листке. Один из них как раз через дорогу от вашего садика. Я смотрела.
Она собрала квитанции и распечатки обратно в зелёную папку. Свидетельство сложила вчетверо. Резинку надела.
Съезжали они десять дней.
Артём грузил коробки в ту самую серую машину. Алёна носила Тимошины игрушки и не разговаривала с сестрой — поджимала губы, проходя мимо, точь-в-точь как умела это делать в детстве, когда Лене доставался последний кусок торта. Тимоша единственный не понимал, что происходит, и всё спрашивал у Лены, придёт ли он к ней смотреть мультики. Лена говорила: приходи. Мать приехала помочь паковать посуду и тихонько плакала над чашками. Лена вызвала им грузовое такси за свой счёт — последний раз, сказала себе, последний.
Когда машина уехала, Лена осталась в пустой квартире одна.
В спальне на полу остался прямоугольный след от чужой кровати — светлее окружающего ламината. Лена постояла, посмотрела на него. Потом пошла на кухню, к своему диванчику под окном, где спала год.
Облегчение было. И вина рядом с ним. Сестра. Тимоша. «С ребёнком на улицу». Лена знала, что они не на улицу — знала, что у них машина и деньги. А вина всё равно не уходила.
Она перетащила свою кровать обратно в спальню. Сама, по сантиметру, отдыхая на углах. Поставила на старое место, накрыв светлый прямоугольник на полу.
Прошло полгода.
Артём, как Лена и думала, никуда не устроился — мать как-то обмолвилась, что он «опять между работами». Снимали они однушку в области, ту самую, с листка. Машину, по слухам, чуть не отдали банку за просрочку, но как-то выкрутились. Тамара Игнатьевна, по тем же слухам, у себя погостить их так и не позвала — у неё, оказывается, давление и «двушку не резиновую» она бережёт для себя.
Лена за полгода обжилась заново. Перекрасила стены в спальне, купила нормальный шкаф вместо того, что год служил перегородкой. По вечерам в квартире было тихо так, что слышно холодильник.
В декабре, под Новый год, позвонила мать.
— Леночка, — голос дрожал. — У Алёнки беда. Артёма с этой подработки попросили, хозяин квартиры цену поднял, им платить нечем. Они с вещами у меня сидят, а у меня однокомнатная, сама знаешь. Тимошка простыл, кашляет. Лен, ну родная же кровь. Ты же не бросишь.
Лена стояла у окна с телефоном. На подоконнике лежал список — она как раз выписывала, что купить к праздникам.
— Мам, — сказала она.
— Ну что «мам», что «мам», — заплакала мать. — Сестра же. Дитё больное.
Лена закрыла глаза. Открыла.
— Пусть приезжают, — сказала она. — На месяц. Пока что-то найдут.
Положила трубку. Постояла.
Потом достала из серванта зелёную папку, проверила, на месте ли свидетельство, и убрала папку обратно — в нижний ящик, поглубже.