Всем привет, друзья!
В массовом сознании засел образ первых месяцев войны как сплошного бегства: мол, наши драпали, бросая оружие, и целыми подразделениями шли в плен. А воевать, дескать, их заставил только страх перед приказом № 227 («Ни шагу назад») и заградотрядами.
Да, отступление — это всегда больно. Да, были и предатели, но были и те, кто сдавался, оказавшись в мышеловке без боеприпасов, втайне надеясь уйти, переждать и пробиться к своим. Вот что записал в своём дневнике начальник немецкого генштаба Франц Гальдер ещё тогда, когда никаких заградотрядов и в проекте не было, в самом начале вторжения. Запись пропитана невольным уважением: «Пленных на удивление мало». Вдумайтесь: откуда бы взяться геббельсовским трём миллионам, если на западных рубежах у нас стояло всего 2,8 миллиона? Пропаганда министра Третьего рейха хромала на обе ноги.
Гальдер в июле 41-го снова лезет в дневник с растерянным признанием: «Русские только и ищут, как бы ударить во фланг, отрезать наши танки от пехоты. Мы сами не поймём — мы их окружаем или они нас?»
И Гальдер пишет дальше, уже не скрывая растерянности: «Русские дерутся с остервенением. Гарнизоны дотов не сдаются — предпочитают взорвать себя вместе с дотами». Опытный вояка, повидавший Европу, понимал: армии Франции или Польши такое было не под силу.
Слова генерала подтверждает офицер 18-й танковой дивизии вермахта:
«Мы отмахали сотни километров, но ощущения побеждённой страны нет. Во Франции оно было. А здесь — сплошное сопротивление. Каким бы безнадёжным оно ни выглядело»
Только вот никакое сопротивление не бывает безнадёжным. Оно — та самая искра, из которой разгорается пламя Победы.
Почему же современные ревизоры так упорно замалчивают эту правду? Потому что она рушит их стройную схему. Им нужно обесцветить войну — превратить историю в череду серых будней, вынуть из неё стержень массового героизма. Их метод: под соусом «уточнения деталей» осквернить имена Матросова, Гастелло, Талалихина, Космодемьянской, молодогвардейцев.
503 лётчика направили горящие машины прямо на скопления вражеской техники и живой силы. Это называется «огненный таран». Первый в истории совершил Пётр Чиркин — в первый же день войны, 22 июня 1941 года (Николай Гастелло — 26 июня). Более десяти пилотов чудом остались живы после такого удара.
Совсем отдельно — подвиг Александра Мамкина, единственный в своём роде. Его Р-5 пылал, лётчик горел заживо, но он вёл самолёт до «Большой земли». Почему не прыгал с парашютом? На борту — тринадцать детей. Малышей-сирот фашисты готовили в доноры для своих раненых. Врачи потом не могли понять: как человек с обгоревшими до костей ногами, с вплавленными в лицо очками мог не просто вести машину, но и посадить её?
562 воздушных тарана — ударом винта, крылом или всем фюзеляжем — совершили наши соколы. 16 — в первый же день. Причины были разными: кончились патроны, заклинило пулемёт, или надо было любой ценой прикрыть командира, товарища, или спасти эшелон с ранеными и детьми. Из 562 таранщиков 233 благополучно приземлились на своих аэродромах, 176 — спустились на парашюте. 216 героев погибли навсегда. 11 числятся пропавшими без вести.
Более 400 воинов закрыли амбразуры вражеских дотов своей грудью, спасая товарищей от пулемётного огня. 70 из них сделали это ещё до подвига Александра Матросова. Первым — 24 августа 1941 года под Новгородом политрук Александр Панкратов.
А потом была война. И она ломала не только тела. Тамара Лисициан, однополчанка Зои Космодемьянской по части № 9903, прошла через плен, пытки, голод, когда человек превращается в тень. Она выжила. После войны написала книгу «Нас ломала война» — документ страшной и бесценной правды о психологии героя и труса. А ещё она подарила нам светлые фильмы детства — «Сомбреро», «Чиполлино».
Фашистские палачи изощрялись в средневековых пытках. Но выдерживали тысячи. Архивы постоянно открывают новые имена. В тот самый ноябрьский день 1941 года — 29 ноября — когда казнили Зою, в соседнем селе Головково такую же муку приняла Вера Волошина — тоже боец части № 9903.
Музей школы имени Гастелло в подмосковном Хлебникове нашёл живого «огненного таранщика» — Сергея Колыбина. На вопрос «как решился?» он ответил без пафоса: «Понял: жребий выпал — погибнуть. В плен — ни ногой. И погнал горящую машину прямо в центр вражеской переправы через Днепр. Пусть ребята в полку и дома знают, как я сдох». Воздушной волной его выбросило. Он выжил. И плен всё-таки пришлось хлебнуть. А потом — проверка в фильтрлагере (там отсеивали предателей, бандеровцев, власовцев). Колыбина проверили, признали героем и наградили орденом Ленина.
Алексей Очкин — один из тех, кто чудом остался жив после боя, когда его товарищ Александр Матросов закрыл амбразуру (Очкин впоследствии написал роман «Амбразура», точно описав психологию такого шага). Врачи спасли Очкина. Он дошёл до Берлина. Потом стал режиссёром, снимал «Сорок первого» с Чухраем, поставил «Мы из Семиречья» и «Гонки без финиша». В романе «Амбразура» он воссоздал состояние лейтенанта Алексея Огнева перед броском: пулемёт из дота косит взвод, его друзей. Если не взять высотку — лягут все. И тогда у него созревает простое, как удар, решение: «Ну я закрою твою пасть, гад!». Ранен в бедро, нога болтается отдельно. Приматывает её к здоровой ветками и ползёт дальше. Кидает гранату. Тишина. Ребята идут в атаку. И тут пулемёт оживает снова. И тут уже не мысль — тело подчиняется древнему «за други своя». Он падает на ствол, обхватывает раскалённый подствольник, чтобы не соскользнуть. Победного «ура» уже не слышит. Санитары потом с трудом отдирают обгоревшие руки от остывшего металла.
Борис Ковзан — абсолютный рекордсмен: четыре воздушных тарана, и все победные. На последнем потерял глаз. Но и после этого продолжал летать и сбивать врага. Объяснял свой характер просто и зло: «Немец за чужую землю воевал. Ему живым хотелось остаться, чтобы потом плодами победы пользоваться. А мы — за свою. За вас. Чтобы вы жили. Про себя мы просто не думали. Били огнём, винтом, крылом — лишь бы гад больше не убивал. И конечно, азарт: врёшь, фашист, не уйдёшь!»
Только когда пожар войны перекинулся на само фатерлянд зимой 1945-го, немцы, которые «умеют воевать», наконец додумались спешно обучить своих таранщиков — «рамъяггеров». 7 апреля 120 из них бросили против американских «летающих крепостей». Решились на таран всего 23. Смертоносными оказались только 8. Геббельс вяло записал в дневник: «Это лишь первый опыт». Он оказался и последним. Воздушный таран навсегда остался «русским феноменом».
Немецкие асы описывали его психологический эффект со сбивчивым дыханием. Один спасшийся пилот признавался: «Когда ваш “ястреб” врезался в мой “мессер”, мне показалось, что на меня рухнуло всё небо». А ас люфтваффе Юган Яров через много лет после войны просил советских ветеранов: «Найдите того лётчика, который таранил меня под Киевом в 43-м. Просыпаюсь в холодном поту до сих пор. Я приму его как брата».
Нашу Победу и наших героев от нападок доморощенных пересмотрщиков нередко защищают объективные историки с Запада. В 1988 году в «Политиздате» вышел сборник их статей «От “Барбароссы” до “Терминала”». Это был голос разума. А потом в нашей собственной стране начался пересмотр. Закрывали музеи боевой славы, вычёркивали из школ «Зарницу» и следопытов, тушили Вечный огонь. Офицеры боялись выходить на улицу в форме. Ветераны прятали ордена под пиджаками.
Что остановило этот маразм? Не чудо. А упорное сопротивление множества живых патриотов. Они вручную возрождали военно-спортивные клубы, отвоёвывали у чиновников право на «Зарницу», вышвыривали из школ лживые учебники, поднимали из пепла музеи. Страна возвращается к памяти, к здравому смыслу. И подвиг Великой Отечественной уже никто не перечеркнёт.
Статья подготовлена на основе материала Людмилы Жуковой, опубликованного в журнале „Историк“
★ ★ ★
ПАМЯТЬ ЖИВА, ПОКА ПОМНЯТ ЖИВЫЕ...
СПАСИБО ЗА ВНИМАНИЕ!
~~~
Ваше внимание — уже большая поддержка. Но если захотите помочь чуть больше — нажмите «Поддержать» в канале или под статьёй. От души спасибо каждому!