Лариса перебирала вещи в спальне с остервенением, которое накатывало на неё только два раза в год — весной и осенью, когда генеральная уборка превращалась в стихийное бедствие, сметающее привычный уклад.
Костик укатил на дачу ещё в семь утра, чмокнув её куда-то в висок и оставив на кухонном столе недопитую чашку с кофе и крошки от бутерброда.
Лариса, проводив взглядом его старенький «Солярис», выруливающий со двора, тут же объявила войну многолетним залежам.
Она вытряхивала содержимое шкафов на пол, сортировала, фыркала, чихала от пыли и безжалостно отправляла в мусорные мешки то, что годами лежало мёртвым грузом — старые квитанции, одинокие носки, рассыпавшиеся резинки для волос, программки из театров, куда они ходили в прошлой жизни.
Добралась до антресолей в коридоре, где в специальном кофре, купленном ещё к свадьбе, хранился Костин выходной костюм. Тройка цвета мокрого асфальта, который он надевал от силы раза три за двенадцать лет, в основном на чьи-то похороны и однажды на юбилей тёщи, где его, уже изрядно захмелевшего, заставили петь караоке.
Лариса вытащила кофр, расстегнула молнию, повела плечами от нафталинового духа и машинально принялась ощупывать карманы. Привычка, выработанная годами. Костик имел обыкновение забывать в карманах всё подряд, от чеков за бензин до болтов. В боковом кармане пиджака, слева, там, где должен лежать платок-паше, которого у Костика отродясь не водилось, пальцы наткнулись на плотный бумажный конверт, слегка шершавый на ощупь, без каких-либо надписей. Лариса вытянула его на свет, уже предвкушая найти пачку старых фотографий.
Но внутри оказались деньги. Евро. Пятисотки, новенькие, хрустящие, с голографическими голограммами и строгими мостами на купюрах. Она пересчитала. Две тысячи пятьсот евро. По курсу выходило около двухсот шестидесяти тысяч рублей. Сумма, которая для их семьи была не просто крупной, а какой-то запредельной, нереальной. Из разряда тех, что берут в кредит на пять лет или занимают у родственников, краснея и потея.
Лариса опустилась на пуфик в прихожей и тупо уставилась на деньги, разложенные веером на её собственных коленях, и первая мысль, которая пришла ей в голову, была настолько глупой и банальной, что она сама на неё разозлилась: «Зарплата в конверте».
Но Костик уже восемь лет как работал на заводе железобетонных изделий мастером смены, получал белую зарплату на карту, сорок семь тысяч до вычета, и никаких евро ему там не выдавали даже в самых сладких снах.
Вторая мысль оказалась ещё гаже: «Заначка на развод». Это было в стиле некоторых её замужних подруг, годами откладывавших с барского плеча в укромные места. Но Костик, при всех его недостатках — храпел, разбрасывал носки, мог забыть про день рождения собственной матери, — был патологически неспособен к финансовым махинациям внутри семьи, потому что любая заначка у него вылезала боком через неделю, и он сам, мучимый совестью, выкладывал всё на стол.
Третья мысль, совсем уже паршивая, прилетела откуда-то из глубины сознания, куда Лариса старалась не заглядывать: «Продал что-то? Но что? Квартира на мне, машина старьё, дача развалюха, доставшаяся от его покойного деда, гараж — металлический короб в кооперативе „Автомобилист-3“, за который и полтинника не дадут».
Она перебрала в уме всё совместно нажитое имущество, но ничего, что можно было бы обратить в две с половиной тысячи евро без её ведома, не находилось.
Телефон лежал тут же, на тумбочке в прихожей, и Лариса несколько раз брала его в руки и снова клала обратно, потому что внутри боролись два совершенно разных человека.
Один — взрывной, импульсивный, тот, что в юности швырялся тарелками в бывшего ухажёра и однажды разбил лобовое стекло его «девятки» монтировкой, — требовал немедленно набрать Костика и заорать в трубку так, чтобы у него уши заложило: «Ты где взял две с половиной штуки евро, придурок?! Ты что, почку продал?!» Второй, более расчётливый и холодный, тот, что проснулся в ней после тридцати пяти и заставлял перепроверять чеки из супермаркета, нашёптывал: «Не спеши, дура, сядь и подумай, потому что один раз рявкнешь, и он замкнётся. И ты никогда не узнаешь правды, а правда может быть такой, что лучше бы тебе её вообще не знать».
Лариса представила, как набирает его сейчас. Он там, на даче, наверняка копается в грядках с огурцами, которые она заставляла его посадить, или, что вероятнее, сидит в теньке под старой яблоней с бутылкой пива и трётся с соседом Витькой, таким же горе-огородником. Она наберёт, а он ответит своим обычным, чуть вальяжным голосом: «Алё, Лар, чё стряслось?» И что она скажет? «Я нашла деньги в твоём свадебном пиджаке, который ты не надевал с похорон дяди Коли, объясни мне, дуре, откуда у тебя евро?» А он либо начнёт мямлить, либо, что ещё хуже, соврёт коряво, как врал всегда, когда пытался скрыть какой-нибудь пустяк вроде разбитой фары или проигранных в карты пятисот рублей. Она услышит это враньё по интонации, по заминке, по тому, как он скажет «ну это такое дело, Лар, я потом объясню».
И всё, и пиши пропало. Доверие треснет, а склеивать его придётся долго и муторно.
Лариса решила ждать. Она сложила купюры обратно в конверт, конверт засунула в карман собственного халата, а кофр с пиджаком задвинула на место, на антресоли, так аккуратно, будто и не трогала. Остаток дня она провела как в тумане, машинально домывая полы и перебирая хлам, но мысли всё время возвращались к деньгам, и к вечеру, когда за окном начали сгущаться сумерки, а Костик всё ещё не вернулся, Лариса уже накрутила себя до такого состояния, что готова была ехать на дачу самой, на последней электричке, чтобы устроить очную ставку прямо среди грядок.
Костик приехал в девятом часу вечера. Грязный, потный, довольный, как слон после купания, и с порога, не заметив Ларисиного злого лица, начал рассказывать про колорадского жука, который в этом году лютует, и про то, что Витька-сосед подогнал какую-то новую отраву, от которой жук дохнет прямо на глазах.
Он стащил с себя пропотевшую футболку прямо в коридоре, бросил её на пуфик и потопал на кухню, крикнув через плечо: «Лар, а пожрать есть? Я там на одних бутербродах. Витька шашлык предлагал, но я отказался, у него мясо, по-моему, с прошлого года в морозилке валялось, я побоялся».
Лариса молча пошла за мужем, чувствуя, как внутри поднимается волна, которую она сама себе запретила выпускать раньше времени. Но теперь, когда он был здесь, с дурацкой улыбкой и шелушащимся от солнца носом, сдерживаться стало почти невозможно.
Она налила ему борща, поставила тарелку на стол с таким стуком, что борщ выплеснулся на клеёнку. И только тогда Костик поднял на неё глаза и перестал жевать краюху чёрного хлеба.
— Ты чё такая? — спросил он.
В голосе его проскользнуло недоумение, которое бывает у мужей, заставших жену в момент, когда она уже всё решила, а он ещё даже не в курсе, в чём провинился.
— Ничего, — ответила Лариса, садясь напротив и складывая руки на груди. — Ешь давай. Поговорим потом.
— Да чё потом-то? Говори сейчас, я ж вижу — чё-то случилось. Мамка звонила?
— Мамка не звонила. Ешь, Кость. Борщ стынет.
— Да ну тебя!
Он отодвинул тарелку и откинулся на спинку стула, скрестив руки на голой груди, и теперь они сидели друг напротив друга как два боксёра перед боем. Только вместо ринга кухня с обоями в мелкий цветочек и старенькая люстра с тремя плафонами, один из которых перегорел ещё в прошлом декабре.
— Говори уже, чего надулась. Я чего, забыл чё-то? У тебя день рождения был? Не, вроде в феврале. Годовщина? Не, мы в июне расписывались. Ну, Лар!
Лариса полезла в карман халата, вытащила конверт и швырнула его на стол, прямо в лужицу пролитого борща. Конверт шлёпнулся с мерзким звуком, и Костик уставился на него так, будто увидел ядовитую змею, неожиданно выползшую из-под холодильника. Он узнал его. Лариса поняла это сразу, по тому, как дрогнули его брови.
— Узнаёшь? — спросила Лариса тихо, и голос её прозвучал гораздо спокойнее, чем она сама ожидала.
— Где взяла? — ответил он вопросом на вопрос, и это было ошибкой, потому что правильный ответ был бы: «Господи, Лар, это что за деньги?» или «Первый раз вижу, откуда?»
Но он спросил «где взяла», и это означало, что он знал, что они там лежат, и теперь лихорадочно соображал, как выкрутиться.
— В твоём свадебном пиджаке, Костя. В том самом, который ты не надевал с похорон дяди Коли. Две с половиной тысячи евро. Я пересчитала. Может, объяснишь, откуда у моего мужа, который получает сорок семь тысяч на карту и вечно клянчит у меня сотку на пиво, заначка в евро?
Костик молчал, глядя на мокрый конверт, и желваки у него на скулах ходили ходуном, как всегда, когда он пытался решить сложную задачу, к чему он не был приспособлен от природы. Он был слесарем, потом мастером, человеком с золотыми руками и простым, как табуретка, мышлением, и любые попытки хитрить обычно заканчивались для него плачевно.
— Я жду!
Лариса постучала пальцами по столу, дробно и нервно, и Костик наконец поднял на неё взгляд, в котором смешались вина, страх и что-то ещё, похожее на облегчение, как у человека, который долго таскал за пазухой камень и наконец получил повод его выбросить.
— Это не мои деньги, Лар, — сказал он и замолчал, видимо, ожидая, что она начнёт орать, но Лариса молчала, и ему пришлось продолжить. — То есть они у меня, но не мои. Я их храню. На время.
— У тебя что, камера хранения открылась? Ты ещё сейфовую ячейку в спальне организуй. Хранишь. Чьи? Витьки-соседа? Мамкины? Ты чего мне голову морочишь, Кость? Какие ещё «не мои»? Откуда у тебя в пиджаке евро? Ты что, боишься сказать? Ты во что-то влез? Скажи мне честно, я же вижу, что темнишь!
Он встал, прошёлся по кухне, едва не задев головой висящую над столом сушилку с чашками, и остановился у окна, спиной к ней, вглядываясь в тёмный двор.
— Помнишь Виталика Сомова? — спросил он, не оборачиваясь.
Лариса, услышав это имя, вздрогнула, потому что имя это было из их общей юности, из той жизни, где они ещё не были женаты, где всё было просто и понятно, где Виталик Сомов был Костиным лучшим другом, свидетелем на их свадьбе, а потом вдруг исчез, уехал куда-то. Костик упоминал его от силы раз в пятилетку, всегда с какой-то неловкостью, словно эта дружба закончилась чем-то постыдным.
— Виталик? Сомов? Тот, что на нашей свадьбе был? Который пропал потом? А он тут при чём?
— Он объявился, Лар. Полгода назад. Позвонил мне на мобильный. Номер-то не определился, и голос его я не сразу узнал, он изменился сильно. В общем, приехал он в наш город, мы встретились в кафе. В «Метро», на Тульской, ну знаешь, где чебуреки. И он мне рассказал такое, что я до сих пор, честно скажу, не знаю, верить или нет.
Лариса подалась вперёд, опершись локтями о стол, и теперь уже она забыла про всё. История начала поворачиваться таким боком, какого она совсем не ожидала. Виталик Сомов был фигурой почти мифической. Она помнила его молодым, шумным, с гитарой и сигаретой в зубах. Помнила, как они с Костиком дурачились на их свадьбе, пели «Очи чёрные» под пьяную гармошку и обещали дружить до гроба.
— Значит, он объявился? И что рассказал? Да не тяни ты, Костя, не тяни, говори как есть!
— Он в Испании живёт.
Костик повернулся от окна и снова сел за стол, но теперь уже не откидывался на спинку, а сидел прямо, как на допросе.
— Уже десять лет почти. Уехал тогда, после всего, ну ты помнишь — у него бизнес накрылся, долги, коллекторы, он еле ноги унёс. Оказалось, он там, в Валенсии, женился, у него свой ресторанчик небольшой, русская кухня, борщи-пельмени для туристов. Дела вроде ничего идут. И вот, говорит, вспомнил про меня, про то, как мы с ним в общаге жили, про то, как я его из одной передряги вытащил ещё до армии. Ты не знаешь, Лар, я тебе не рассказывал никогда, но был случай. Я за него долг отдал, в девяносто девятом, ещё деноминация была, и деньги совсем другие, но суть та же. Он тогда занял у каких-то мутных ребят, а его поставили на счётчик, и я продал отцовский мотоцикл, «Урал» с коляской, чтобы его отмазать. Он мне тогда поклялся, что когда-нибудь рассчитается.
Лариса слушала, и где-то на задворках сознания у неё начинала складываться картинка, но она всё ещё не могла поверить, что разгадка будет такой простой и одновременно такой нелепой.
— Погоди, — она выставила вперёд ладонь, останавливая его. — Ты хочешь сказать, что эти две с половиной штуки евро долг? За мотоцикл? За «Урал» с коляской? Двадцать с лишним лет прошло, Кость! Какой мотоцикл, ты о чём вообще?
— Ну да, — Костик виновато пожал плечами, и в этом жесте было столько мальчишеской беспомощности, что Лариса на секунду смягчилась, но тут же снова вскипела. — Он мне их отдал. Сказал, с процентами. Типа, мотоцикл тогда стоил копейки, а теперь вот, с учётом инфляции и всего прочего. Я ему говорю: «Виталь, ты чего, сдурел? Какие деньги, это ж молодость, это ж дружба, я и думать забыл». А он мне конверт суёт и говорит: «Костян, не ломайся, для меня это дело принципа. Я этот долг двадцать лет таскаю, как камень на шее, и если не отдам сейчас, то уже никогда не отдам. А я хочу спать спокойно». Представляешь? Спать ему, видите ли, спокойно! Ну я и взял. И положил в пиджак, потому что не знал, куда деть. Хотел тебе сразу сказать, а потом подумал — ну как я тебе объясню? «Лар, тут друг из Испании приехал и отдал долг за мотоцикл, проданный в прошлом веке»? Ты бы меня на смех подняла. Или, ещё хуже, не поверила бы. Думал, придумаю что-нибудь, как-нибудь красиво подам, на день рождения там или на Восьмое марта, типа «смотри, какой я молодец, давай потратим на отдых». А оно вон как вышло.
Лариса молчала ровно минуту, переваривая услышанное, а потом, не выдержав, засмеялась смехом, похожим на истерический. Она представила себе всю эту картину: её муж, взрослый сорокалетний мужик с седеющими висками и мозолями на руках, сидит в занюханном кафе «Метро» на Тульской, жуёт чебурек и принимает от друга юности конверт с евро, как персонаж дешёвого детектива. И потом тащит этот конверт домой, трясясь, как наркокурьер, и прячет в свадебный пиджак, потому что лучшего места не нашёл.
— Ты идиот, Костя! — выдохнула она сквозь смех. — Ты клинический идиот! Ты что, не мог мне просто сказать? Двадцать лет! Ты двадцать лет молчал про этот долг! И про мотоцикл я ничего не знала! А если б я этот пиджак в химчистку сдала? Или вообще выкинула?
— Ну, — Костик развёл руками, и на его лице тоже появилась растерянная улыбка, — не выкинула же. И в химчистку не сдала. Значит, судьба. А насчёт того, что не сказал… Я ж говорю — боялся. Ты у меня баба строгая, Лар, ты бы мне такой допрос устроила, что я б сознался в том, чего не совершал. А тут ещё сумма такая, что ты б сразу решила — налево ходит, заначку готовит, квартиру продаёт втихую. Я тебя знаю, Лар, ты бы мне плешь проела.
— А я тебе её сейчас не проем? — Лариса вытерла выступившие от смеха слёзы и снова стала серьёзной. — Ладно, допустим. Друг. Долг. Мотоцикл. Но покажи мне его. Покажи мне этого Виталика. Я хочу на него посмотреть. Двадцать лет прошло, Кость, двадцать лет! Где гарантия, что это не какая-то афера? Может, он тебя подставляет? Может, эти евро фальшивые? Ты проверял?
— Обижаешь, — Костик обиженно насупился. — Я, по-твоему, совсем без мозгов? Я их в обменнике проверял. Да и Виталик не тот человек, чтобы подставлять. Он всегда был честным, просто жизнь его потрепала. Ну хочешь — завтра позвоню, встретимся, сама расспросишь? Он, кстати, приглашал нас в гости, в Валенсию. Говорит, приезжайте. У него гостевой домик прямо у моря, рыбалка, вино своё, он там виноградник завёл, прикинь? Я ему тогда сказал: «Виталь, какая Валенсия, мы в отпуск в лучшем случае в Геленджик, и то не факт». А теперь вот, — он кивнул на конверт, — может, и сгоняем?
Лариса прищурилась, переваривая новую информацию. Испания. Гостевой домик. Вино. Картинка была настолько нереальной для их скромного бюджета, что она снова почувствовала укол сомнения, на этот раз уже не острый, а скорее ноющий, как старый зуб.
— Погоди-ка, Кость. Красиво ты поёшь. Испания, вино, рыбалка… А почему он просто так тебе эти деньги отдал? Просто потому что вспомнил долг двадцатилетней давности? Среди ночи проснулся и подумал: «А не отдать ли мне Костяну двушку с половиной евро?» Ты сам-то в это веришь? Такие вещи просто так не делаются. Может, он умирает? Может, у него рак, и он решил все долги раздать перед смертью? Или он во что-то вляпался и хочет тебя втянуть?
— Да живой он, живой! — Костик даже поморщился. — Здоровый лось, загорелый, бородатый, не похож на умирающего. Я ж тебе говорю — дело принципа. Ну и ещё, — он замялся, и Лариса мгновенно уловила перемену в его голосе, ту самую заминку, которая означала, что сейчас последует самое главное. — Есть ещё одна причина. Он просил меня помочь с одним делом.
Лариса откинулась на стуле, и на лице её отразилась целая гамма чувств, от любопытства до раздражения. Ну конечно. Бесплатный сыр бывает только в мышеловке, а халявные евро только с довеском в виде проблем.
— Так я и знала! Какое дело, Костя? Что за дело? Говори уж всё, раз начал!
— Да дело-то пустяковое. — Костик почесал затылок и взлохматил свои и без того растрёпанные волосы. — У него тут мать осталась, в нашем городе. Старуха совсем, под восемьдесят, и с головой у неё плохо, деменция эта, как её… Альцгеймера, короче. Он её к себе в Испанию хотел забрать, но она ни в какую, говорит, хочу помереть на родине. А за ней уход нужен, сама она уже не справляется, плиту забывает выключить, теряется в двух шагах от дома. Соцработник приходит раз в неделю, но этого мало. И Виталик попросил меня за ней приглядывать. Ну, заходить пару раз в неделю, продукты приносить, лекарства, ну и просто чтобы она живая была. Ейный адрес я знаю, она тут недалеко живёт, в старом фонде на Пролетарской. Я к ней уже много раз ходил, нормальная бабка, только забывчивая очень. Называет меня всё время Виталькой, думает, что я её сын. Я ей объясняю: «Я Костя, друг вашего Виталика», а она кивает, а через пять минут опять: «Виталька, ты хлеба купил?» Я уж и не спорю теперь.
Он замолчал, ожидая реакции, и Лариса поняла, что это и есть та самая правда, которую он боялся рассказать, потому что присматривать за чужой больной старухой — это не просто «пустяковое дело», это серьёзная ответственность, которую он взвалил на себя молча, ни с кем не посоветовавшись.
— Значит, так, — Лариса встала. — Ты полгода назад встретился с другом, которого я сто лет не видела. Он дал тебе кучу денег, ты их спрятал. И попросил тебя ухаживать за его больной матерью, про которую ты мне тоже ни слова не сказал. И ты всё это время молча ходил к ней, как тимуровец, тратил своё время, нервы, а мне врал, что задерживаешься на работе или в гараже? Так, Костя?
— Ну не то чтобы врал… — начал он, но Лариса резко обернулась, и взгляд её, острый и прицельный, заставил его замолчать.
— Врал! Ты врал, Костя! Вспомни, сколько раз я тебе звонила, а ты говорил: «Я на объекте, задержка, трубу меняем», а сам в это время кашу бабке варил! Так? Признавайся давай!
— Ну пару раз было, — нехотя признался он, опуская глаза. — Но я не мог тебе сказать! Ты б меня не поняла! Ты б сказала: «Какого чёрта ты на чужую бабку время тратишь, когда дача непаханая стоит?» Я ж тебя знаю, Лар, ты у меня прагматик до мозга костей. А Виталик друг. Понимаешь? Друг! Такое не объяснишь на пальцах. Двадцать лет не виделись, а он приехал и говорит: «Костян, кроме тебя, мне тут положиться не на кого». Ну как я мог отказать? Да и деньги эти… — он махнул рукой в сторону конверта, который так и лежал в лужице борща, уже окончательно промокший и неприглядный. — Это не плата за уход, ты не подумай! Он их отдал ДО того, как попросить. Сначала деньги, а потом, когда я уже собирался уходить, он говорит: «Слушай, Костян, есть ещё одна тема, но это по желанию, если откажешься, я пойму». И рассказал про мать. Я согласился, потому что по-человечески это правильно. Но тебе сказать не мог. Боялся, что ты меня не поймёшь.
Лариса вернулась к столу, взяла мокрый конверт двумя пальцами, брезгливо отряхнула его от остатков борща и вытащила купюры. Они были влажными, но не пострадали, евро бумага плотная, выдержит и не такое. Она аккуратно разложила их на краешке стола и уже спокойно, и сказала:
— Поняла. Только ты, Костя, всё равно дурак. Потому что если бы ты мне сразу всё рассказал, я бы не стала орать. Ну, может, чуть-чуть. Про бабку эту я бы, конечно, поворчала, но запрещать бы не стала. А теперь ты полгода жил с этим грузом, тайком шлялся на Пролетарскую, прятал деньги, дрожал, что я найду… Это же глупо! Мы двенадцать лет женаты, а ты всё ещё думаешь, что я какой-то монстр, которому нельзя доверять.
— Да не монстр ты, Лар! — Он оживился, почувствовав, что гроза миновала. — Просто я не хотел тебя напрягать. Ты и так устаёшь, работа, дом, дача эта дурацкая, тёща со своими капризами… А тут ещё чужая бабка. Мне казалось, я справлюсь сам, по-тихому.
— Справился, — хмыкнула Лариса. — Молодец. Ладно, слушай сюда. Раз уж так всё вышло, давай поступим следующим образом. Завтра ты едешь со мной к этой старухе. Я хочу сама посмотреть, что там и как. Если ей действительно нужна помощь, я не против, будем помогать вместе, вдвоём легче. Я, в конце концов, тоже человек, и у меня сердце есть, хотя ты, по-моему, в этом сомневаешься. А деньги эти, — она постучала ногтем по пачке евро, — мы положим на отдельный счёт. Никаких Геленджиков. Если всё, что ты рассказал, правда, и Виталик твой не фантом, — купим билеты в эту чёртову Валенсию.
Костик заулыбался широко, по-дурацки, и полез обниматься. Лариса увернулась и шлёпнула его по загривку кухонным полотенцем. А конверт с деньгами так и остался лежать на столе до утра.