Глава 3
Колодец
Следующие две недели Замшево гудело, как потревоженный улей. Мария расшифровывала записи Ефима, сидя на веранде допоздна, и свет её лампы был виден через всё поле. Павел ходил по дворам и разговаривал с каждым. Не уговаривал, не агитировал. Просто рассказывал, что нашли, и спрашивал: придёте?
Реакции были разные.
Нюра Тимофеева долго молчала, потом сказала:
– Ладно. Приду. Хлеба испеку свежего. Если уж благодарить, так с хлебом.
Степан Прохоров ворчал три дня, потом пришёл к Павлу и буркнул:
– Лавки сколотить у колодца? Или на земле сидеть будем? Это означало согласие.
Клавдия Романовна повесила в магазине объявление, написанное от руки на куске обоев: «2 августа. Праздник Водяницы. У старого колодца. Все приглашены. Нести урожай и хорошее настроение».
Баба Зина принесла Марии связку сушёных трав.
– Это чабрец и мята. Ефим такие на Водяницу собирал. Я помню, мне тогда лет шесть было. Или семь. Он плёл из них венки и клал на сруб колодца.
Мария взяла травы, поднесла к лицу. Запах был горький и чистый, как утро после дождя.
– Баба Зина, а вы помните сам праздник?
– Смутно. Людей было много. Пели. Воду из колодца черпали и по рукам передавали, каждый пил глоток. А потом старший, ну, тогда это Ефим и был, лил воду на землю и говорил что-то. Слова не помню.
Мария посмотрела в записи.
– «Вода, ты нас поила. Земля, ты нас кормила. Мы помним. Мы благодарим. Возвращаем, что взяли, и просим, что нужно.»
– Вот. Вот оно. Точно.
Баба Зина закрыла глаза. Губы её беззвучно повторяли слова.
А в деревне происходило ещё кое-что, не связанное напрямую с праздником, но важное.
Люди начали разговаривать друг с другом.
Не о погоде и не о ценах на солярку. О прошлом. О родителях и дедах. О том, как жили, во что верили, что потеряли. Степан Прохоров, который пятнадцать лет не разговаривал с соседом Григорием из-за межевого спора, пришёл к нему за старой фотографией, на которой их деды стояли рядом у того самого колодца. Григорий фотографию нашёл, отдал и позвал Степана на чай. Чай перешёл в ужин. Ужин закончился за полночь.
Катерина Митрохина, женщина энергичная и практичная, предложила расчистить территорию вокруг колодца. Заросли бурьяна и крапивы скрывали сруб настолько, что подойти было непросто. За два дня четверо мужиков выкосили траву, выровняли площадку и даже подправили сруб, заменив два прогнивших бревна.
Павел спускался в колодец ещё раз. Осмотрел знак при дневном свете, сделал фотографии. Круг, волнистая линия, три точки. Теперь, после записей Ефима, символ читался ясно: круг – это колодец, линия – это вода, точки – это три подземные жилы. Карта. Не мистическая, а геологическая. Созданная человеком, который знал эту землю лучше, чем кто-либо.
Мария тем временем разбирала песни. Четыре куплета, записанные Ефимом, были на странном диалекте, не совсем русском, скорее, на том деревенском говоре, который растворился к середине двадцатого века. Она переписала их обычным языком, сохранив ритм, и несколько вечеров подряд репетировала с бабой Зиной, у которой, несмотря на возраст, был чистый, звонкий голос.
– Вот тут тяни ноту, – говорила баба Зина. – Не обрывай. Песня должна литься, как вода. Ефим так говорил.
– Вы помните, как он говорил?
– Я помню голос. Низкий, спокойный. Он никогда не кричал. И вода у него из ведра не расплёскивалась, хоть нёс на вытянутой руке. Вот такой человек был.
Мария записала это в тетрадь. Не для статьи и не для архива. Для себя.
За три дня до праздника случилась неприятность.
Пришёл Виктор Семёнович, бывший агроном, а ныне пенсионер, живший на краю деревни в доме с зелёной крышей. Пришёл к Марии на веранду, сел без приглашения и сказал:
– Ерунда это всё, Маша. Языческие обряды, ключи, колодцы. Земля плодоносит от удобрений и правильного севооборота, а не от песенок.
Мария не стала спорить.
– Виктор Семёнович, я с вами согласна. Песни не заменяют агрономию. Но Ефим и не про песни писал. Он писал про водяные жилы. Про то, что дренажная канава повредила подземный источник. Вы, как агроном, можете это подтвердить или опровергнуть?
Он замолчал. Потёр подбородок.
– Канава. Да, была канава. В западной части, за болотом. Её рыли в сорок шестом. Потом забросили.
– А колодцы после этого мелели?
– Мелели, – признал он неохотно. – Но это могло быть совпадением. Засушливые годы, изменение уровня грунтовых вод.
– Могло. А могло и не быть.
Виктор Семёнович встал, постоял, глядя на поле.
– Ладно. Приду. Но если будет какая-нибудь чепуха с заклинаниями, я уйду.
– Заклинаний не будет, – пообещала Мария. – Будет хлеб, песни и благодарность. Больше ничего.
Он ушёл, не попрощавшись. Но Мария заметила, что шёл он медленнее, чем пришёл. Задумался.
Вода помнит тех, кто помнит её
Второе августа. Шесть утра. Солнце ещё пряталось за холмами, но небо уже розовело, и роса на траве блестела так, будто землю осыпали мелким стеклом.
Мария не спала всю ночь. Не от волнения, хотя волнение было. От тишины. Ночь перед праздником стояла такая тихая, что было слышно, как на речке Каменке квакает лягушка. Одна-единственная, настойчивая, будто пела свою собственную песню Водянице.
К восьми у колодца собралось всё Замшево. Двадцать два двора, это примерно шестьдесят человек, считая детей. Пришли все, даже Степан Прохоров привёл жену Любу, которая обычно дальше огорода не выходила. Виктор Семёнович стоял в стороне, скрестив руки на груди, но стоял.
Степан сколотил четыре лавки, расставил полукругом. На расчищенной площадке перед колодцем Нюра Тимофеева расстелила скатерть, белую, с вышитыми красными петухами, доставшуюся ей от матери. На скатерти лежали: каравай свежего хлеба, миска с первой клубникой, пучки укропа и петрушки, литровая банка мёда, горка молодой картошки, блюдо с огурцами. Первый урожай.
Павел стоял у колодца в чистой рубахе. Он волновался, Мария видела по тому, как он переступал с ноги на ногу и поправлял ворот. Но лицо было спокойным.
Дед Захар сидел на лавке, опираясь обеими руками на палку. Баба Зина рядом, в платке, повязанном по-праздничному, концами назад.
Мария вышла вперёд. В руках она держала тетрадь Ефима.
– Спасибо, что пришли, – сказала она негромко, но в утренней тишине голос разносился далеко. – Я не буду долго говорить. Ефим Кузьмич Дорохов, которого многие из вас не знали, а некоторые помнят, оставил нам эти записи. Он хотел, чтобы мы вспомнили то, что забыли. Не заклинания и не обряды. А простую вещь: эта земля нас кормит, вода нас поит, и за это нужно быть благодарными. Не словами. Делами. Не губить то, что нас держит.
Она помолчала.
– Сейчас мы сделаем то, что делали наши прадеды. Споём четыре песни. Выпьем воды из колодца. И поблагодарим.
Клавдия Романовна подняла руку.
– А в колодце-то вода есть? Он же сухой сорок лет.
Павел усмехнулся.
– Я вчера спускался проверить. Вода есть. На дне, чуть-чуть. Но есть. Чистая.
По толпе прошёл шёпот.
– Откуда? – спросил кто-то.
– Дожди были на прошлой неделе, – сказал Виктор Семёнович. Потом добавил тише: – Или жила ожила. Бывает.
Мария кивнула.
– Начинаем.
Баба Зина запела первой. Голос у неё был не сильный, но чистый, и мелодия, простая, в три ноты, как колыбельная, поплыла над поляной.
«Водица-водица, дай напиться.
Землица-землица, дай родиться.
Что посеем, то пожнём.
Что прольём, то соберём.»
Второй куплет подхватила Мария, и к третьему пели уже все. Не стройно, не красиво. Кто-то фальшивил, кто-то не знал слов и просто мычал мелодию. Но пели. И звук этот, нестройный, живой, человеческий, повис над колодцем и над полем, и над крышами Замшево.
Четвёртый куплет был самым коротким. Всего две строки.
«Мы помним. Мы здесь.
Спасибо за всё.»
Когда замолчали, стало слышно, как в колодце, далеко внизу, капает вода. Кап. Кап. Кап. Ритмично и спокойно, как пульс.
Павел спустил ведро на верёвке. Подождал. Поднял. На дне ведра плескалась вода. Прозрачная, с легким запахом глины и чего-то свежего, вроде мяты.
Он зачерпнул кружкой, протянул деду Захару. Тот выпил. Глаза его были закрыты.
Кружка пошла по кругу. Каждый пил глоток. Молча, серьёзно, будто причащаясь. Даже дети притихли.
Потом Павел взял кружку, зачерпнул последнюю воду и медленно вылил на землю, у основания колодца.
– Вода, ты нас поила, – сказал он. Голос у него был хриплый, как будто слова застревали в горле. – Земля, ты нас кормила. Мы помним. Мы благодарим. Возвращаем, что взяли, и просим, что нужно.
Тишина.
Потом баба Зина захлопала в ладоши, негромко, как на концерте в сельском клубе. И все захлопали. И кто-то засмеялся, и Нюра Тимофеева начала резать хлеб, и Катерина Митрохина разливала чай из термоса, и Степан Прохоров рассказывал Григорию что-то смешное, и тот хохотал, запрокинув голову.
Мария стояла чуть в стороне и смотрела.
Вот оно. Вот для чего Ефим оставил записи. Не для мистики, не для чуда. Для этого. Для людей, которые стоят рядом и делят хлеб.
А потом произошло то, чего никто не ожидал.
В конце августа Замшево утонуло в урожае.
Не в переносном смысле. В буквальном. Огурцы, которые обычно давали три ведра с грядки, принесли шесть. Картошка уродилась крупная, ровная, без единой порчи. Яблони, которые через год плодоносили скудно, в этот раз ломились от плодов. Клубника дала второй урожай, чего не случалось на памяти даже деда Захара.
Виктор Семёнович ходил по огородам, качал головой и бормотал про благоприятные осадки и удачное совпадение температур. Но в голосе его не было уверенности.
Клавдия Романовна в магазине говорила каждому покупателю:
– Это Водяница. Ефим знал. Ефим предупреждал.
Степан Прохоров, человек скептический и приземлённый, вырастил тыкву на двенадцать килограммов и фотографировался с ней, как с трофеем.
А Павел, каждое утро проходя мимо колодца по дороге к стаду, останавливался на минуту, прислушивался к воде и шёл дальше. Он не произносил никаких слов. Просто стоял и слушал.
В сентябре Мария уехала обратно в райцентр, к школе и урокам. Перед отъездом она зашла к деду Захару.
Он сидел на крыльце, как обычно. Чистил яблоко. Нож двигался медленно, кожура падала спиралью.
– Дед Захар, у меня вопрос. Последний.
– Давай.
– Бабка Евдокия знала, где хижина и записи?
– Знала.
– Почему не забрала?
– Потому что Ефим сказал ей: «Придёт время, найдут нужные люди». Она и ждала. Только не дождалась. А тебе, видать, на роду было написано.
– А записка в архиве, «Колодец знает, ключ от хижины, три точки — восток», это кто написал?
– Евдокия. Кто же ещё. На случай, если кто-то всё-таки начнёт искать. Подсказка, как говорится.
Мария улыбнулась.
– Хитрая была бабка.
– Умная. Я же говорил.
Она обняла его. Он не обнял в ответ, не умел, но похлопал по спине ладонью, сухой и твёрдой, как деревянная лопатка.
– Приезжай на следующее лето, – сказал он. – Водяницу будем справлять снова. Павел уже планирует.
– Приеду.
Она вышла за калитку. Солнце стояло высоко. Пахло яблоками и скошенной травой. По дороге шёл Павел со стадом, козы растянулись цепочкой, позвякивая колокольчиками, и он помахал ей рукой.
Мария помахала в ответ и пошла к дому собирать вещи.
На веранде, на столе, лежала бабкина тетрадь. Мария открыла последнюю страницу и аккуратно, бабкиным карандашом, который хранила семь лет, дописала одну строчку:
«Ефима нашли. Не его самого. Его слова. Этого достаточно.»
Закрыла тетрадь. Положила в рюкзак. И поехала домой.
А в Замшево тихо капала вода в старом колодце. Кап. Кап. Кап. Ровно и спокойно, как сердце человека, который наконец дождался.
Предыдущая глава 2:
Конец