– Мам, мне правда нечего тебе дать, – сказала я и тут же пожалела, потому что знала, что будет дальше.
– Света, у тебя совесть вообще есть? – мать даже не повысила голос, просто поджала губы так, что они превратились в бледную полоску. – Отец второй день с давлением лежит, а ты «нечего дать». Лекарства сами себя не купят.
В моем кошельке лежало ровно столько, чтобы дотянуть до конца недели. Если не покупать Тимке творог. Если варить одни макароны и обходиться чаем без сахара, как я уже привыкла за последние месяцы.
Мать умела превращать любую просьбу в обязаловку. Не «дочка, помоги, пожалуйста», а «ты обязана, и точка». Впрочем, я привыкла к этому так давно, что уже не помнила, когда стало нормой отдавать ей часть зарплаты. Еще до того, как Тимка родился, еще когда Артем жил здесь и можно было рассчитывать на его помощь.
Контора, в которой я работала, и раньше не блистала, так, маленькая фирмочка на окраине, бумаги, накладные, вечно барахлящий принтер, который жевал листы и выплевывал их с черными полосами.
Но однажды все покатилось под откос.
Директор наш, Геннадий Федорович, мужчина грузный, с одышкой и привычкой теребить галстук, когда нервничал, к зиме стал теребить его без остановки. Как-то в конце рабочего дня он вызвал нас к себе, помялся, покашлял и наконец сказал, что зарплаты придется урезать, а кого-то и вовсе сократить.
Ирку из соседнего отдела убрали первой, она стояла в коридоре и плакала. Я осталась – и на том спасибо.
С тех пор зарплата у меня была очень скудная, я научилась разбивать ее на кучки: одна на коммуналку, вторая на еду, третья на Тимку. И каждая кучка была меньше, чем должна быть. Я экономила на всем, перестала покупать кофе, ходила пешком до работы, чтобы не тратить на маршрутку. Штопала Тимкины носки по вечерам, когда он засыпал, сидя с иголкой под тусклой лампой и щуря глаза.
Кожа на руках обветрилась от холодной воды, я стирала руками, потому что машинка ела электричество, а счетчик крутился так, что страшно было смотреть.
***
Мать позвонила в субботу утром, когда Тимка еще спал, свернувшись калачиком под одеялом с протертым пододеяльником. Я варила кашу, обычную, на воде. Потому что молоко закончилось вчера, а до зарплаты оставалось еще полторы недели, и я уже прикидывала, хватит ли крупы на это время, или придется снова брать в долг у Жанны.
– Отцу выписали новое дорогое лекарство, – сказала мать деловым тоном, как будто зачитывала список продуктов. – А пенсия когда еще придет? Переведи мне сегодня денег.
Не «можешь ли», не «получится ли» – переведи, и все. Я слушала и машинально считала: если отдам, останется только на хлеб. А Тимке нужны зимние ботинки, старые уже жмут, он утром морщится, когда натягивает их, но молчит.
– Мам, я же говорю, у меня ситуация...
– Какая ситуация? Ты работаешь, зарплату получаешь. А мы с отцом пенсионеры. Или ты хочешь, чтобы родной отец без таблеток сидел?
И вот этим она всегда брала, не криком, а тихой констатацией, от которой хотелось провалиться сквозь землю. Как будто ты не дочь, а вечный должник.
***
Мать выросла в деревне и искренне считала, что дети обязаны родителям всем, что «кто кормил – тому и отдавай», и с годами эта формула крепко врезалась ей в голову. Спорить с ней было бесполезно. Она не слышала аргументов, она слышала только тон, и любой тон, кроме покорного, она воспринимала как оскорбление.
Я перевела, конечно. Открыла приложение, набрала сумму, нажала кнопку и закрыла глаза на секунду, потому что с каждым таким переводом от моей зарплаты оставался огрызок, на который предстояло как-то прожить месяц.
А вечером позвонил отец. Разговор зашел не про лекарства, про другое. Он вообще любил позвонить «просто так», пошутить, рассказать, что видел по телевизору или даже во сне, обсудить погоду и соседей.
Голос у него был добродушный, неторопливый, как у человека, которому некуда спешить и не о чем тревожиться. И между делом он сказал:
– А вклад-то наш, Светик, растет. Мать молодец, откладывает каждый месяц. На черный день, говорит. Умная женщина.
Он говорил это с гордостью, с такой спокойной гордостью человека, у которого все продумано и разложено по полочкам. А я слушала его, смотрела на пустую кастрюлю, в которой утром была каша, и думала, что на полке в холодильнике сиротливо стоит только один пакет кефира.
Они откладывают… Каждый месяц. На черный день. А у меня этот черный день наступил еще осенью.
***
Я хотела сказать: «Пап, а как же лекарства?», а потом хотела спросить: «А на что вы откладываете?»
Хотела, но не спросила. Потому что мать потом неделю не разговаривала бы со мной, отец бы расстроился, а Тимка бы спросил, почему бабушка не звонит, и пришлось бы врать.
Всю следующую неделю я ходила с этим знанием, как с занозой. На работе перебирала бумаги, отвечала на звонки. Кивала Геннадию Федоровичу, когда он в очередной раз объяснял, что «скоро все наладится». И все это время внутри сидело тихое, упрямое недоумение: они откладывают мои деньги на свой «черный день», а я…
На следующий день, когда мать позвонила спросить, получила ли я зарплату, я впервые сказала то, что надо было сказать давно:
– Мама, не могу. Извини. Мне самой не хватает. Даже на еду не хватает. Тимке ботинки нужны, а я не могу купить.
Пауза.
– Ты это серьезно? – недовольно спросила мать.
– Серьезно.
– Ну знаешь, Светлана… Мы с отцом тебя вырастили, выучили, на ноги поставили. А ты нам – «не хватает». Стыдно должно быть.
И повесила трубку.
Я положила телефон на стол. Стыдно. Ей стыдно за меня. Только потому что я впервые сказала «нет».
Тимка вышел из комнаты в носках, один из которых был с дыркой на пятке.
– Мам, а что на ужин?
– Макароны, – сказала я.
Мы поели, он сделал уроки, я проверила. Потом он лег спать, я вымыла посуду, села на табуретку и впервые за долгое время подумала, может быть, Артем поможет? Все-таки муж, все-таки отец. Он уехал, когда Тимка был совсем маленький, с тех пор жил в другой стране, работал, зарабатывал и, судя по фотографиям, зарабатывал неплохо.
Мы не развелись, просто жили так, на расстоянии, и расстояние это с каждым месяцем становилось все шире...
***
Артему я написала в мессенджер в тот же вечер длинное подробное сообщение. Я старалась, подбирала слова, объясняла про урезанную зарплату, про родителей, про Тимку. Он ответил только через два дня голосовым сообщением. Бодрым, веселым голосовым, на фоне которого звякали тарелки, играла негромкая музыка.
– Свет, ну ты что, серьезно? Какие проблемы с деньгами? Ты же работаешь! И родители рядом, они точно помогают. Не смеши меня!
Я посмотрела на экран. На его фотографию в профиле – загорелое лицо, белые кроссовки, какая-то набережная за спиной, солнце и чистое небо. Он делал фотографии часто, и каждая была лучше предыдущей. На прошлой неделе он выкладывал снимок из ресторана.
На столе стояла тарелка с куском мяса, бокал вина, салфетка веером. Все это было снято так красиво, с таким теплым светом, что казалось картинкой из журнала.
Я тогда отложила телефон и пошла резать лук для макарон, потому что с луком вкуснее. А если добавить щепотку сухого укропа, который стоял в банке на подоконнике еще с лета, то можно почти не замечать, что ешь одно и то же третью неделю подряд.
Я написала ему еще одно сообщение, чуть длиннее первого, подробнее, как отчет. Что покупаю, что не могу купить, на чем экономлю. Про Тимкины ботинки, которые жмут. Про кашу на воде, и почему она не на молоке.
Про то, что родители не помогают, а наоборот, требуют. Что мне стыдно об этом писать, но я пишу ему, потому что больше некому. Про урезанную зарплату и про то, что каждый день на работе может оказаться последним.
Даже про пустой холодильник, открыла дверцу, описала все, что там стоит. Початая пачка масла, кусок сыра с подсохшими краями и пакет кефира, купленный три дня назад по скидке.
Артем прочитал. Два синих значка стояли уже через минуту. И ответил текстом, коротко:
«Слушай, хорош. Меня не разведешь. Я тебе не банкомат. У тебя по-любому куча денег отложена. Все так делают».
Я перечитала это и поняла, что он не просто не верит, ему так удобно. Если он поверит, то придется что-то делать, а делать ему не хочется. Ему там хорошо, на набережной, с новыми кроссовками, ресторанами и красивыми фотографиями.
А я с Тимкой и с кашей на воде где-то далеко, через экран, который можно погасить.
***
Жанна, коллега, с которой я часто обедала на работе, заметила, что я перестала брать чай из автомата. Потому что и автомат для меня стал роскошью. Она же каждый раз приносила с собой термос с домашним чаем и бутерброды, завернутые в фольгу.
Однажды, когда мы сидели в маленькой комнатке, где стоял кулер и пахло пластиком от стаканчиков, она молча поставила передо мной свой контейнер с едой.
– Ешь.
– Жанн, не надо...
– Ешь, я сказала. Я вижу, что ты с хлебом ходишь вторую неделю. Ты похудела, у тебя щеки впали, и ты думаешь, никто не видит, но я вижу.
Жанна была разведенная, прямолинейная и яркая. Всегда с помадой густого вишневого цвета, которую она носила как щит, вот я, не жалейте, я сама справлюсь. Она не лезла в душу, но видела все, и от этого было неловко и тепло одновременно.
– Напиши ему еще раз, – сказала она, когда я рассказала про Артема. – Только не проси. Опиши. С фотографиями. Пусть увидит.
– Он не поверит.
– Тогда пусть увидят те, кто поверит.
Я не поняла тогда, что она имела в виду. Или поняла, но не захотела додумывать, потому что додумать означало бы принять решение, а решения я боялась.
А дома ждал Тимка. Он сидел за столом и рисовал зимний пейзаж цветными карандашами – деревья, сугробы, снеговик с оранжевым носом... Рисунок был старательный, аккуратный, и от этой старательности мне стало больно, потому что у него даже карандаши были огрызками, а новую коробку я купить не могла.
Он посмотрел на меня и спросил:
– Мам, а папа когда приедет?
– Не знаю, – ответила я, и это была чистая правда.
Он кивнул, как будто другого ответа и не ждал, снова нагнулся над рисунком и дорисовывал снеговику шарф.
***
Перед сном, уже лежа, я листала профиль Артема и смотрела фотографии: вот он на балконе с чашкой кофе, он у моря, он в торговом центре с пакетами из магазина одежды, он с каким-то приятелем в баре, оба улыбаются. Новая жизнь, собранная из красивых мелочей, ровная и чистая, как та салфетка веером.
А я лежала в комнате, где обои отклеились в углу, а на потолке расползалось желтое пятно от протечки. Я слушала, как за стеной Тимка ворочается во сне, и думала, а ведь когда-то Артем был другим.
Когда-то он привозил мне гостинцы из командировки и искренне заботился обо мне. И вот куда это все делось?
Телефон пискнул, пришло сообщение от Артема. Я открыла.
«Кстати, маме моей позвони, она давно спрашивает. Скажи, что все нормально», – написал он.
«Скажи, что все нормально»... Я должна была сказать его маме, что все нормально… продолжение (бесплатное)