Галина Викторовна приехала на электричке с Казанского вокзала во вторник, почти в полдень. Сумки тяжёлые, картошка, банки с огурцами, которые зимой так и не разобрала, пакет с инструментами «на всякий случай». Платформа Электроугли встретила её деревянным козырьком, лавочкой с отколотой планкой и мужиком, продающим рассаду у самых ворот СНТ. В прошлый раз она была здесь ровно год назад, тогда ещё думала, что всё как-то наладится.
Потом муж ушёл окончательно. Сложил чемодан в марте — и хлопнул дверью. И стало не до дачи, не до огурцов, не до Электроуглей.
Дача встретила запахом сухого дерева и мышей. Окна с прошлой осени не мытые, в умывальнике паук завёл хозяйство, размером с двухрублёвую монету, нахальный. Галина Викторовна не стала жалеть, взяла тряпку, открыла ставни, вынесла старый матрас. Сходила за водой на колодец. Пока грелась плитка, вытерла полы.
— Галь, ты уже? — Анна Тихоновна с соседнего участка выглянула из-за яблонь. — Смотрю, открыто. Живая!
— Живая, Тихоновна, живая. Как зима прошла?
— Как всегда. Слива у тебя в феврале сломалась, снег навалил. Я сына попросила убрать ветки — убрал. Ты не сердись.
— Спасибо, Тихоновна. Нечего на тебя сердиться.
С участка через два дома, справа, через забор с облезлой зелёной краской, с утра доносился звук дрели. Кто-то работал там деловито, не торопясь, изредка что-то падало с грохотом на деревянный настил. Галина Викторовна обратила внимание мимоходом: наверное, нанятая бригада. Ей было не до этого, на грядках сорняк стоял по колено, и это было, честно говоря, даже хорошо. Пока руки заняты, голова молчит.
К вечеру она так устала, что уснула раньше девяти. Под стрёкот кузнечиков, под запах прогретой земли из приоткрытого окна, под одно только мирное ощущение: здесь, тихо.
Утром за штакетником стоял незнакомый мужик. Ну, незнакомый, это первые несколько секунд. А потом Галина Викторовна с лейкой в руках уставилась на него и стала ставить лейку обратно на землю, медленно, чтобы не расплескать и не упасть.
— Вы рубанок не брали? — спросил он. — Хозяин третьего участка просил найти.
— Нет. Я тут хозяйка.
— Тогда я не туда, выходит…
Он замолчал. Потому что она молчала. И смотрела.
Витька Самохин. Строительный техникум на Шарикоподшипниковской, 1985-й. Дневное отделение, второй курс, группа монтажников. Галя Приходько, первый курс, учётная группа. Они несколько недель перебрасывались взглядами в коридоре после большой перемены. Потом однажды столкнулись у расписания, ноябрь, первый снег, по полу из рекреации тянуло холодом, и он сказал что-то смешное про преподавателя технологии строительства, который каждый год ставил на экзамене один и тот же вопрос про арматуру. Она засмеялась. Потом ещё раз засмеялась. Потом они оказались у окна в фойе и стояли там, наверное, минут сорок.
Записки писал, три штуки, это она помнила точно. Потом перестал. Потом кто-то из девчонок сказал, что женился. Ну и ладно.
Сорок один год.
— Самохин? — сказала Галина Викторовна.
— Точно. — Он смотрел не мигая, как будто тоже проверял, не мерещится ли. — Ты Галя Приходько. Из учётной группы.
— Смирнова теперь. Уже давно.
— Понял.
Они поговорили минут двадцать у забора. Прораб, приехал с бригадой перекладывать крышу на третьем участке, неделя работы, может больше. Живёт в Люберцах, там и строил всю жизнь. Внука ждёт, дочь в декрете.
— Женат? — спросила Галина Викторовна. Не потому что очень хотела знать. Само сорвалось.
— Да. Нинель. Ты не знаешь её.
— Нет, не знаю, — согласилась она.
В голове что-то тихонько сжалось, и так же тихонько отпустило. Ну вот, значит. Прослойка между «могло быть» и «как оно есть». Галина Викторовна забрала лейку и пошла поливать клубнику, стараясь идти ровно.
Через четыре дня к Галине Викторовне постучали в ворота.
Стояла крепкая женщина лет пятидесяти пяти, ростом пониже, широкоплечая, в синей ветровке и спортивных штанах. Лицо нехорошее, не злое, а такое, когда человек уже решил всё заранее и пришёл не разговаривать, а сообщить.
— Вы Галина?
— Смирнова. Галина Викторовна. Вы кто?
— Нинель. Жена Виктора Самохина.
Галина Викторовна отворила калитку шире, не из гостеприимства, просто неправильно разговаривать через железку.
— Слушаю вас.
— Я слышала, вы с Виктором из техникума знакомы. — Нинель говорила ровно, только пальцы теребили замок на ветровке — расстегнула, застегнула, расстегнула. — Хочу попросить, без обид — не отнимайте у меня мужа.
— Я не собираюсь никого отнимать, — Галина Викторовна голос держала спокойно, хотя внутри что-то напряглось, как натянутая леска. — Мы поговорили однажды у забора. Больше ничего.
— Я сама видела. Три раза говорили.
Три раза. Два у штакетника и один, позавчера вечером, когда Виктор занёс ей малиновые веточки по просьбе соседки с четвёртого участка. Стояли у ворот минуты три, не больше.
— Нинель, — сказала Галина Викторовна. — Я разведённая женщина, живу одна, работаю в огороде. Никаких планов у меня нет и не было.
— Ну и хорошо, — сказала Нинель. — Вот и хорошо.
И ушла, не прощаясь.
Анна Тихоновна потом заглянула через забор и рассказала, видела, как Нинель шла обратно к трассе: «прямо как в грозу, лицом. Я её ещё с позапрошлого лета знаю, она тут с одним из бригады была. Тяжёлая она, Галь».
В пятницу вечером, уже в сумерках, Виктор пришёл сам. Не через забор, в ворота, руки в карманах. Куртка та же рабочая, на рукаве пятно извёстки, которое он, судя по всему, отмыть не пытался.
— Нинель к тебе заходила?
— Да.
— Прости. Она умеет. — Он помолчал. — Ещё со свадьбы умеет. Чуть что — сразу война.
Галина Викторовна стояла на ступенях крыльца. С улицы пахло смородиной и тёплой землёй, тем запахом июньского вечера, когда солнце уже ушло, но земля ещё держит тепло.
— Зачем пришёл, Вить? — спросила она.
— Хотел сказать. — Виктор смотрел мимо неё, куда-то в сторону забора. — Я тогда ушёл из техникума быстро. Нинель уже ждала ребёнка — сказала в ноябре. Я думал: ну как иначе. Решил — значит так надо. Думал — забуду тебя.
— Забыл?
— Нет, — сказал он. Тихо, без пафоса. — Не забыл. Поэтому говорю. Не прошу ничего. Просто чтобы ты знала.
Галина Викторовна держала в руках стакан с чаем, взяла перед его приходом, хотела выпить на крыльце. Чай давно остыл.
— И что теперь? — спросила она.
— Ничего. Хозяин попросил до конца недели крышу закончить. Завтра доделаю и уеду.
— А к Нинель вернёшься.
— Да.
Тут она помолчала. Потом сказала:
— Виктор. Езжай.
— Галь…
— Езжай, говорю. Всё нормально. — Она не злилась и не обижалась, это правда. Просто было что-то — усталое, что ли. Как тогда, когда снимаешь обувь после долгой дороги. — Ты честно поступил. Тогда и сейчас. Езжай.
Он постоял ещё немного, посмотрел на неё, долго, потом кивнул и пошёл к калитке. Она смотрела ему вслед: куртка с пятном извёстки, сутулится чуть. Такой же ходил и в двадцать лет. Только не сутулился.
Вернулась на веранду. Поставила стакан. Чай был совсем холодный.
Домофон пиликнул в воскресенье, в начале первого дня. Галина Викторовна как раз снимала с балкона бельё, последнее перед заморозками, в этом году осень затянулась, и соседи внизу уже полезли с советами.
— Слушаю, — нажала кнопку.
— Это Виктор. Самохин.
Она не сразу нажала открыть. Постояла секунд, наверное, пятнадцать. Слышала, как он там ждёт, не говорит больше ничего. Потом всё-таки нажала.
Он поднялся пешком, лифт в её доме работает через раз, это давняя история, все жильцы знают. Стоял на площадке в куртке, другой, не той дачной, нормальной зимней, с тремя хризантемами. Помятые немного, из ларька у метро, это сразу видно. Не из цветочного. Из ларька.
— Два года прошло, — сказал он. — В мае я ушёл от Нинель. Снял поначалу комнату, потом однушку в Котельниках.
— И?
— И вот. — Виктор смотрел прямо, не отводил взгляд. — Хотел прийти — и пришёл.
Галина Викторовна взяла цветы. Один лепесток держался на честном слове, но держался.
Она посмотрела на него, на то, как он изменился за эти два года. Или это сорок лет всё разом дали о себе знать. Висок совсем седой. Под глазами, складки, которых на даче не замечала. Точнее, были. Просто тогда она не смотрела так внимательно.
— Ты прямо с работы?
— Из Котельников приехал. Ничего особенного.
— Понятно. — Галина Викторовна посмотрела на хризантемы, потом на него. Потом чуть отступила назад — в дверной проём. — Проходи. Чайник поставлю.
Вот стоило ли открывать ему дверь, честно, не знаю. Может, надо было вежливо сказать «поздно» и проводить. Может, всё-таки нет. Вы бы открыли такую дверь, или нет? Я собираю истории, о которых обычно молчат за домашним столом. Если откликнулось, подпишитесь.