Фары резали темноту, и Григорий уже не помнил, когда последний раз видел другую машину. Трасса между Самарой и Тольятти ночью становилась чужой – не опасной, нет, просто своей, дальнобойщицкой, где не бывает случайных людей.
Потому, белое пятно на обочине он сначала принял за рекламный щит.
Потом понял, что щит голосует.
Он остановил фуру за двадцать метров – привычка, чтобы человек успел рассмотреть машину и решить. Нажал аварийку. Ждал.
Она шла к нему по обочине в темноте, и чем ближе, тем отчётливее становилось белое платье – длинное, пышное, свадебное. Босые ноги на асфальте. Волосы распущены. В руках только телефон и больше ничего. Совсем ничего: ни сумки, ни куртки, ни туфель.
– Вы в сторону Тольятти? – спросила она снизу, из темноты.
– В сторону, – сказал Григорий. – Залезай.
Она залезла. Пристегнулась. Уставилась в лобовое стекло.
Он тронул машину, включил печку. Октябрь, плюс восемь снаружи, а она в открытом платье с тонкими бретельками.
– Чай есть, – сказал он. – В термосе, за сиденьем.
– Спасибо, – сказала она. И не пошевелилась.
Километр молчали. Два. Григорий не торопил. Он вообще умел ждать – профессия приучает, когда сутками один в кабине.
– Вы ничего не спрашиваете, – произнесла она наконец.
– Захочешь – расскажешь.
Она чуть повернула голову и посмотрела на него. Не проверяла – оценивала. Он это почувствовал, но не отвлёкся от дороги.
– Я была на своей свадьбе, – сказала она. – Несколько часов назад.
– Вижу.
– Я не от жениха сбежала. – Она произнесла это с нажимом, как будто уже знала, что именно об этом подумают. – Это важно.
– Хорошо.
– Я ушла от того, что увидела в загсе. Ещё до регистрации.
Григорий молчал. За стеклом уходила вперёд пустая трасса, мокрая от недавнего дождя, фары отражались в асфальте двумя полосами. «Хорошо, что в том месте, где девчонка стояла дождя не было, совсем бы замёрзла» – подумал Григорий.
– Я видела там женщину, – сказала она. – Которой не должно было быть.
***
Её звали Надя. Надежда Корнилова, двадцать восемь лет, инженер-проектировщик. Жених – Антон Рыжов, тридцать один год, тихий, основательный, работал в строительной компании. Три года встречались. Надя знала его семью: мать Зинаида Павловна – энергичная, быстрая, с мнением о каждом вопросе; отец Николай Семёнович – молчаливый, всегда чуть в стороне, но надёжный.
Свадьбу назначили на шестое октября. Небольшую – человек пятьдесят, зал в ресторане за городом, потом регистрация в загсе, потом обратно на банкет.
В загсе Надя ждала в комнате невесты – небольшой, с зеркалом во всю стену и белыми тюлевыми шторами. Подруга Катя поправляла фату, болтала про что-то своё. Надя смотрела на себя в зеркало и думала, что выглядит правильно, красиво, именно так, как должна выглядеть невеста в этот день.
Потом Катя вышла – попросить воды у администратора. Сказала «одну секунду», и за дверью затихли её каблуки.
И Надя осталась одна.
В комнате было тихо. Пахло пластиком от свежеокрашенных стен и чем-то цветочным из коридора – там стояли живые ветки. Надя смотрела на себя в зеркало. Платье сидело точно. Фата была закреплена правильно. Она думала, что должна чувствовать что-то торжественное, но вместо этого чувствовала просто – готовность. Спокойную, ровную. Почти как перед важным проектом на работе.
Через две минуты дверь открылась, и вошла женщина. Лет шестидесяти, в строгом синем пальто, с коротко стриженными волосами. Она явно шла не сюда – остановилась на пороге, растерянно огляделась. Потом её взгляд упал на Надю.
И что-то в этом взгляде было такое, что Надя замерла.
– Извините, – сказала женщина. – Я перепутала комнату.
Уже уходила. Уже тянула дверь. И вот тут Надя спросила – зачем, потом не могла объяснить:
– Вы на нашу свадьбу?
Женщина остановилась.
– Да.
– Вы кто Антону?
Пауза. Долгая. Такая, в которой умещается что-то, что давно стоит за горлом и не даёт дышать.
– Никто, – сказала женщина. – Я никто ему. – посмотрев на невесту внимательно добавила, – И вам от всей души желаю оставаться ему никем.
И вышла.
Надя стояла посреди комнаты в своём белом платье и смотрела на закрытую дверь. Потом достала телефон. Позвонила Антону – он не взял, наверное, уже в зале. Позвонила свекрови – та тоже не ответила. Написала Кате: «Подожди снаружи, мне надо минуту».
Потом вышла через служебный выход.
Туфли натирали от нервозности, или потому что новые, она сняла их у крыльца и оставила там – аккуратно, рядом, носками вместе. Пошла через стоянку, потом через поле по тропинке, потом вышла на трассу. Шла и думала об одном: кто эта женщина, которая сказала «никто» таким голосом, каким говорят только те, кто был «кем-то»?
***
– И ты не вернулась? – удивился Григорий, когда она замолчала.
– Нет.
– Почему?
Она взяла наконец термос, нашла крышку, налила. Руки у неё были холодными, немного с дрожью – он видел это даже на скорости, краем взгляда.
– Потому что я не знала, что спрашивать. – Надя грела ладони о кружку. – Если бы я зашла туда, к нему, к гостям... я бы не знала, с чего начать. «Антон, кто эта женщина в синем?» А он скажет «какая женщина», и я должна буду объяснять, а я сама не понимала, что именно меня так зацепило.
– Голос, – сказал Григорий.
– Что?
– Её голос, интонация тебя зацепил. Ты сказала – «никто» она ему. Но голос был другой.
Надя долго молчала.
– Да, – сказала она наконец. – Голос был не просто.
Григорий ехал, смотрел на дорогу. Трасса здесь шла через лес, деревья стояли вплотную к обочине, фары выхватывали стволы, и казалось, что едешь в тоннеле. Он любил этот участок ночью – что-то сосредоточенное, древнее казалось в нём было.
– Меня Григорием зовут, – сказал он. – Гриша.
– Надя.
– Надя. – Он повторил просто, без лишнего. – Куда тебе?
– Домой. Улица Дзержинского, это центр. Если вам по пути хотя бы до поворота.
– Довезу.
– Вы не обязаны.
– Ты не обязана была объяснять мне про ситуацию. Но объяснила. К тому же ты босиком.
Она посмотрела на него. Потом на свои босые ноги. Потом чуть усмехнулась – не весело, но по-живому.
– Ну да.
Он достал из-за сиденья бутерброды, кивком показал на бардачок.
– Там кружка. Налей себе нормально и поешь. Согреться тебе надо нормально.
Надя нашла кружку, налила. Держала двумя руками – и правда, пальцы были ледяными. Первый глоток согрел горло, она чуть выдохнула.
– Спасибо.
– Угу.
Они ехали молча ещё несколько минут. Григорий смотрел на дорогу. Надя потихоньку поглощала бутерброд с чаем и смотрела в окно – за стеклом уходили назад фонари редких деревень, тёмные поля, силуэты деревьев. Ночная трасса была своя, незнакомая, и в этой незнакомости было что-то странно успокаивающее: никто здесь не знал её, не ждал объяснений.
***
Ехали ещё час. За это время Надя рассказала про Антона – что он хороший, что он не врун, что она ни разу за три года не поймала его на лжи. Что свекровь Зинаида Павловна звала её «доченька» и учила рецепту своих пирогов. Что всё было правильно.
– Тогда почему ты ушла? – спросил Григорий. Не с осуждением, просто.
– Потому что «правильно» – это ещё не всё.
– Что ещё?
– Понятно, – сказала она. – Мне нужно, чтобы было понятно. А эта женщина сказала «никто» так, что сразу стало непонятно всё. Понимаешь?
Он понял. Не сразу – подумал секунды три, глядя на дорогу, – но понял.
– Ты не от него ушла. Ты пошла искать ответ.
– Наверное.
– Ты его найдёшь. – Он сказал это без пафоса, просто как факт. – Только не через поле ночью, а через разговор.
– Ты прав. Я психанула. – Она помолчала. – Неприятно, что ты прав.
– Привык.
Она засмеялась. Первый раз за всю дорогу – коротко, немного удивлённо, как будто сама не ждала от себя.
Потом вдруг спросила:
– Ты сам давно на трассе?
– Двенадцать лет.
– Ого. Нравится?
Он подумал. Именно подумал – не сказал первое, что пришло.
– Думать люблю. В кабине думается хорошо. И ещё... – Он помолчал. – Ещё люблю, что каждый рейс начинается заново. Без истории. Никто не знает, кем ты был вчера.
– Это удобно?
– Иногда. Иногда нет.
Надя смотрела на него. Он чувствовал этот взгляд, но не отвлекался от дороги.
– У тебя есть семья? – спросила она. Не как вопрос из вежливости – как настоящий.
– Сын. Десять лет. Живёт с матерью в Самаре. Мы развелись шесть лет назад.
– Из-за дороги?
– Из-за молчания, – сказал он. – Дорога – это форма. А внутри было молчание. Я не умел говорить о том, что важно. Думал – само разберётся. Не разобралось.
Надя ничего не сказала. Он чувствовал, что она думает о своём, о том, что совпадает с его словами.
– О чём думаешь сейчас? – спросил он через минуту.
– О разном. Сейчас вот думаю – кто эта женщина.
– Зинаида Павловна её знает?
– Не брала трубку.
– Значит, знает.
Тишина в кабине стала другой. Не неловкой, нет. Просто – насыщенной. Такой, в которой думают, и это не требует слов.
– Гриш, – сказала Надя. – Что ты делаешь, когда на трассе что-то идёт не так?
– Останавливаюсь. Проверяю. Еду дальше.
– Не разворачиваешься?
– Разворот – это путь назад. А там я уже был.
Она посмотрела на него долго. Потом сказала очень тихо:
– Вот именно.
***
В город въехали около полуночи. Огни, мокрые улицы, редкие такси. Григорий остановил фуру у поворота на Дзержинского – дальше была узкая улица, ему туда не пройти.
– Отсюда пешком. Справишься? – спросил он.
– Триста метров. Дойду. – Надя уже держала дверь. – Спасибо тебе. Правда.
– Да не за что.
– Нет, правда. Ты остановился, не задавал лишних вопросов, пока я сама не захотела. Накормил ещё. Это редкость сейчас.
– Мне за это не платят, – подмигнул он.
Она уже стояла на подножке, одной ногой на улице, одной – ещё в кабине. Обернулась.
– Гриш. Ты сказал – «через разговор». Ты сам умеешь так? Разговаривать?
Он помолчал.
– Учусь, – сказал он честно. Потом протянул Наде визитку, – Возьми, если захочешь поговорить.
– Ладно. – Она спрыгнула на асфальт. Постояла секунду под фонарём – белое платье, босые ноги, полночь. Подняла взгляд. – Счастливого пути, Гриша.
– И тебе. Найди свой ответ.
Она кивнула и пошла по тротуару. Он смотрел в зеркало, пока белое платье не скрылось за поворотом. Потом тронул машину.
***
Антон позвонил ей в половине первого ночи.
Надя уже добрела до своей двери – ноги были ледяными, она это заметила только сейчас, у знакомого подъезда, где запах из почтовых ящиков, соседский коврик с жёлтым котом, свой в цветочек, под которым лежал запасной ключ и тусклая лампочка над номером квартиры. Всё своё, всё знакомое. Только она была в свадебном платье.
Ключ не попадал в замок – руки тряслись. Телефон завибрировал в кармане. Она посмотрела на экран. Долго смотрела. Потом нажала.
– Ты дома? – спросил Антон. Голос сухой, осипший.
– Да.
– Ты в порядке?
– Да.
– Надя. – Пауза. – Мне сказали, что ты ушла. Что случилось?
Она вошла наконец в квартиру, закрыла дверь. В прихожей было темно, она не стала включать свет – стояла в темноте, прислонившись к стене, в своём платье.
– Антон, там была женщина. В синем пальто. Пожилая, с короткой стрижкой. Кто она?
Долгая. Такая, в которой умещается что-то большее, чем просто пауза.
– Антон.
– Это... – Он выдохнул. – Надя, это сложно.
– Я слушаю.
– Её зовут Лариса Ивановна Серёгина. Она... – Он снова замолчал. – Это мать Лизы.
Надя не поняла.
– Какой Лизы?
– Лизы Серёгиной. Девушки, с которой я был до тебя. С которой у нас... должна была быть свадьба. За год до встречи с тобой.
В прихожей было темно и тихо. Надя стояла, прислонившись к стене, и слышала только своё дыхание и его голос в трубке. Где-то в доме хлопнула дверь – соседи. Обычная жизнь рядом.
– Ты собирался жениться до меня? Ты не говорил. Расскажи.
– Сейчас?
– Да. Сейчас.
Антон помолчал. Потом начал говорить – медленно, точно поднимал что-то тяжёлое, что долго лежало.
Лиза. Они познакомились чуть больше шести лет назад, встречались два года. Он говорил, что любил её – Надя слышала в этом слове прошедшее время, не живое, а уже ставшее историей. Назначили свадьбу. А за три дня до регистрации Лиза исчезла. Не пришла домой вечером, не взяла вещи, не оставила записки. Телефон отключён. Антон звонил в полицию – там объяснили, что совершеннолетний человек вправе уехать куда захочет, состава преступления нет, заявление о розыске можно подать через трое суток. Он подал. Искали. Не нашли.
– Она сама позвонила матери, – сказал Антон. – Через год. Сказала, что жива, что в порядке, что не хочет возвращаться. И всё.
– Больше ничего?
– Больше ничего. Ни объяснений, ни адреса. Просто – жива.
Надя стояла и думала о женщине в синем пальто. О голосе, которым та сказала «никто». Теперь этот голос звучал иначе – не загадкой, а болью. Понятной, конкретной, страшной.
– Лариса Ивановна наверное считает, что виноват ты, – сказала Надя. Не как обвинение. Просто как факт, который нужно назвать вслух.
– Да. – Голос Антона стал тише. – Она считает, что я что-то сделал. Или не сделал. В любом случае, что я был причиной. Она написала мне несколько сообщений в тот год. Потом приезжала. Требовала объяснений, которых у меня не было. Я сам не понимал. И до сих пор не понимаю. Она ведь тоже подала в розыск. Меня допрашивали как подозреваемого. Лариса Ивановна винила меня не скрывая – вслух.
– Что именно случилось между вами? Перед тем как она ушла?
– Ничего, – сказал он. И в этом слове была не защита, а растерянность – та, которую не придумывают. – Мы поссорились за неделю до. Из-за ерунды, из-за тёщи... из-за её матери. Лиза говорила, что мать давит на неё. Что она задыхается. Что я её не понимаю. Я и не понимал. Думал – преувеличивает.
– Не преувеличивала?
– Теперь я думаю, что нет, – сказал он тихо. – Но тогда не понял. И она ушла не только от меня, Надя. Она ушла от всего. От матери, от свадьбы, от жизни, которая на неё давила. Я, наверное, был частью этого давления. Не специально. Но был.
Надя долго молчала.
– Почему ты не сказал мне?
– Потому что... – Он остановился. – Потому что это звучит страшно. «До тебя была девушка, которая сбежала со свадьбы и пропала». Как это рассказывают? Когда? На третьем свидании?
– Раньше, чем в день нашей свадьбы.
– Да. – Пауза. – Да, Надя. Ты права.
Она закрыла глаза. В темноте прихожей, в тишине, думала о Ларисе Ивановне, которая пришла на чужую свадьбу и сказала «никто» таким голосом – потому что другого слова не нашлось. Потому что дочь пропала, а виноватый рядом, вот он, женится снова, и жизнь у него продолжается, пока твоя стоит.
– Антон, – сказала Надя, – а ты знаешь, где Лиза сейчас?
– Нет. Лариса Ивановна знает – или догадывается. Но мне не говорит. Я пытался выяснить, чтобы спросить её почему. Просто выслушать её версию, чтобы точно понять.
– А пришла она сегодня зачем?
– Не знаю. – Голос его стал совсем тихим. – Может, хотела посмотреть. Может, хотела сказать что-то. Может, просто не могла не прийти. Она потеряла дочь – не физически, но потеряла. И кто-то должен быть виноват. Это легче, чем думать, что всё само так вышло.
– А что ты думаешь на самом деле?
Долгое молчание.
– Думаю, что Лиза сделала то, что ей было нужно. Она жива – и это главное. Что я не знал, как быть рядом с человеком, которому плохо. Не умел видеть это. И что ты имеешь право знать всё это. Давно имела право.
Надя открыла глаза. В прихожей было темно, но глаза уже привыкли – она видела вешалку с куртками, полку с ключами, дверь в комнату. Своя квартира. Своя жизнь.
– Антон. Мне нужно подумать.
– Я понимаю.
– Завтра я позвоню.
– Хорошо, – сказал он. – Надя... ты знаешь, что я не тот человек, которого тебе нужно бояться. Я надеюсь, что знаешь.
– Сейчас я не знаю ничего, – сказала она честно. – Поэтому нужно время подумать.
Она нажала отбой. Постояла ещё минуту в темноте. Потом нашла выключатель, зажгла свет.
***
Они встретились на следующий день в кафе рядом с её домом – небольшом, с деревянными столиками и запахом свежей выпечки. Антон пришёл раньше, сидел у окна, держал кофе, который, кажется, не пил. Когда Надя вошла, встал. Просто встал и смотрел на неё – и она видела в этом взгляде то, чего не видела раньше: усталость от чего-то, что он носил долго.
Она села напротив. Не стала брать меню.
– Я думала всю ночь, – сказала она.
– И?
– И у меня есть вопросы. Не обвинения. Вопросы.
– Спрашивай.
Надя смотрела на него. На прямые плечи, на руки вокруг чашки, на то, как он на неё смотрит – не отводит взгляд. Она подметила это. Решила, это важно.
– А кто позвал Ларису Ивановну на нашу свадьбу?
– Никто. Она пришла сама. Видимо узнала каким-то образом. Я ведь не знаю до сих пор зачем она пришла и что хотела. Разговаривал с мамой, она тоже не знает.
– Твоя мать знала, кто она?
– Знала. Мама видела её раньше – когда мы с Лизой встречались. Она увидела её там, в ЗАГСе, Лариса Ивановна увидела маму тоже и тогда развернулась и пошла на выход. Эта история не очень приятна для нашей семьи. Поэтому мама и не брала трубку вечером. Не хотела разговаривать, да и не знала что сказать.
Надя кивнула. Медленно, как кивают, когда картина складывается, но не радует.
– Антон. Когда ты понял, что расскажешь мне про Лизу?
Он помолчал.
– Когда ты позвонила ночью и назвала её маму по имени. Тогда понял, что больше нельзя.
– А до этого?
– До этого... – Он поднял взгляд. – До этого я думал, что прошлое – это прошлое. Что оно не должно касаться нас. Это была ошибка. Неприятная. Но всё равно коснулось.
– Да, – сказала Надя. – Потому что прошлое касается. Всегда. Особенно когда его скрывают.
За окном кафе шёл тихий октябрьский дождь. По стеклу стекали капли – медленно, вразнобой. Надя смотрела на них и думала о Лизе Серёгиной, которую никогда не видела и, наверное, не увидит. О том, что где-то есть женщина, которая однажды тоже стояла перед выбором – и выбрала уйти. Не от слабости, судя по всему. От чего-то другого. Может вообще своего, внутреннего. А может на неё повлияли…
– Ты можешь мне пообещать кое-что? – спросила Надя.
– Попробую.
– Не «попробую». Либо да, либо нет.
Антон чуть помолчал.
– Да.
– Закрытых дверей больше не будет. Не идеально, не сразу всё – но закрытых дверей нет. Договорились?
– Договорились.
– Тогда я хочу знать ещё одно.
– Что?
– Ты скучаешь по ней? По Лизе?
Он не ответил сразу. Надя ценила это. Быстрый ответ был бы неправдой.
– Возможно скучаю по человеку, которого думал, что знал, – сказал он наконец. – Но тот человек, которого я не знал – тот, которому было так плохо, что она ушла, – его я не знал совсем. И может не хотел знать тогда. И это страшнее всего. Что жил рядом и не видел.
Надя держала свою чашку. Тёплую, почти горячую. Кофе был хорошим.
– Это честно, – сказала она.
– Стараюсь.
Зинаида Павловна позвонила в середине разговора. Антон посмотрел на экран – и убрал телефон в карман, не ответив. Надя заметила. Не сказала ничего. Но заметила.
Они сидели ещё долго. До тех пор, пока кофе не кончился и официантка не подошла второй раз. Говорили – с паузами, с моментами когда слова не находились сразу. Антон рассказывал про тот год после Лизы – не жалея себя, не оправдываясь. Как не мог понять, что сделал не так. Как переживал. Как злился, что из-за Лизы, мать обвиняет его бог знает в чем, а следователь допрашивает, будто верит словам матери. Как его мать говорила «забудь, она всегда была странная» – и это было хуже, чем тишина. Как потом встретил Надю и решил, что теперь всё иначе. И ошибся в одном: иначе не значит без прошлого.
– Со свадьбой подождём, – сказала Надя, когда они наконец встали. – Не навсегда. Просто – пока не почувствую, что знаю, за кого выхожу. По-настоящему знаю.
– Справедливо.
– И ещё. – Она остановилась у двери кафе, посмотрела на Антона снизу вверх. – Лариса Ивановна пришла не просто так. Она несёт это уже который год. Кто-то должен ей сказать правду – что Лиза жива и сделала свой выбор сама. Что ты не виноват в том, что она ушла. Может, она не поверит. Но сказать надо.
Антон смотрел на неё.
– Ты предлагаешь мне поговорить с ней?
– Я предлагаю тебе подумать об этом.
Он кивнул. Медленно, как кивают, когда понимают, что это правильно, но не просто.
– Подумаю.
Они вышли под дождь. Стояли у дверей кафе под маленьким козырьком, дождь шёл мимо. Надя застегнула куртку.
– Гриша, – сказала она вдруг.
– Что? – Антон не понял.
– Гриша, водитель, который меня подвёз до города. – Она чуть улыбнулась. – Вспомнила его слова сейчас. Он сказал: останавливаешься, проверяешь, едешь дальше.
– Мудро.
– Очень.
Вечером Надя сидела за чашкой чая, думая над всей этой ситуацией. Над тем, что она правильно сделала, что ушла до регистрации. Ведь, если бы узнала после, это почему-то ощущалось бы больнее.
На столе перед ней лежала визитка. Поделится своими мыслями ей особо было не с кем. Она немного подумала и набрала номер.
– Гриша привет. Захотелось поговорить…
***
Григорий к тому времени уже был за Тольятти. Сдал груз, заправился, позвонил диспетчеру. Стоял у кассы на заправке с бумажным стаканом кофе и смотрел в окно на трассу.
Думал о девушке в белом платье.
Не с жалостью – просто думал. Что она найдёт свой ответ. Такие – находят. Он это видел сразу, ещё когда она залезала в кабину и пристёгивалась не истерично, а спокойно. Напуганный человек не пристёгивается ровно.
Телефон зазвонил. Митька.
Григорий взял.
– Пап, ты где? – спросил сын. Десять лет, но голос уже не детский – что-то менялось в нём потихоньку, незаметно, рейс за рейсом.
– За Тольятти. Еду в сторону Казани.
– А назад когда?
– Послезавтра.
– Ты в субботу приедешь?
– Постараюсь. – Он помолчал. – А что в субботу?
– У нас соревнования. По плаванию. Я в финале.
Григорий выдохнул. Прикинул маршрут.
– Постараюсь, – сказал он снова. – Митька, постараюсь – это значит «скажи маме, что я буду». Понял?
– Понял, – сказал сын. И через секунду: – Пап, а ты видел когда-нибудь что-нибудь странное на трассе?
– Постоянно. Что именно?
– Ну, не знаю. Странное.
– Сегодня ночью подобрал девушку в свадебном платье. Босиком.
Долгая пауза.
– Серьёзно?
– Серьёзно.
– Ничего себе, – сказал Митька. И Григорий услышал в его голосе то самое выражение, которое называется восхищением. – И что?
– Довёз до города. Она разберётся.
– Ты добрый, пап.
Григорий не ответил сразу. Смотрел в окно на пустую трассу, на полосу света от фонаря, на далёкий поворот.
– Стараюсь, – сказал он. – До субботы.
– До субботы.
Он убрал телефон. Вышел на улицу, встал у борта фуры. Утро было серым и прохладным, и в этой серости было что-то честное – никаких красивостей, просто день. Трасса уходила на восток, потом повернёт, потом назад. Митькины соревнования в субботу.
Он бросил стакан в урну, залез в кабину.
Телефон снова зазвонил. Незнакомый номер.
– Слушаю.
– Гриша привет. Захотелось поговорить…
– Рад, что позвонила. Нашла ответ?
– Да.
– Не сомневался...
Он вставил наушник в ухо. Завёл мотор. Двинулся в путь. Теперь, за беседой, ехать было интереснее.
Трасса знала его. Он знал трассу.
И кое-что ещё, кроме трассы, – тоже знал.
Этого было достаточно.
Я пишу о том, что происходит между людьми – о словах, которые ранят, о молчании, которое говорит громче крика, и о моментах, после которых уже невозможно остаться прежним.
Пишу для вас с любовью, автор Саша Грек