САНКТ-ПЕТЕРБУРГ,
СРЕДА, 24 ЯНВАРЯ 2024 ГОДА
Квартира была на втором этаже, с отдельным входом со двора. Миша поднялся по железной лестнице, обледенелой, с перилами, за которые браться не хотелось, и вошёл.
Первое, что он увидел, была свеча. Она стояла на блюдце у кровати, уже потухшая, воск натёк и застыл белой лужей. Потом платье. Кремовое, с высоким воротником и пуговицами на спине. Женщина лежала на кровати, руки на груди, волосы расчёсаны вдоль плеч. Губы подкрашены, глаза закрыты.
Миша остановился в дверях и не стал входить дальше. Криминалист Палыч уже работал, расставил номерные таблички, фотографировал кухонный стол.
— Палыч, тут что? — спросил Миша из коридора.
— Заходи, я пол уже снял. — Палыч не повернулся. — Чисто, как в первой. Перчатки, бахилы, ни одного волоса. Только на кровати её.
Миша натянул бахилы и перчатки, вошёл. Квартира была однокомнатная, небольшая, метров тридцать. Чистая. Слишком чистая для жилой: ни пыли на подоконнике, ни крошек на столе. В прихожей не было обуви. Шторы бежевые, новые, ещё с заломами от упаковки. На кухне стоял электрический чайник, рядом коробка «Hyson», зелёный, жасминовый. На столе две чашки, белые, с розами. Одна пустая, вторая с остатком чая.
Те же чашки. Тот же чай.
Миша подошёл к кровати. Женщина была молодая, лет двадцати трёх–двадцати пяти, худая. Лицо спокойное, без следов борьбы, ни синяков, ни царапин. Волосы русые, длинные, аккуратно уложены. Помада на губах светло-розовая, нанесена ровно, кисточкой. На безымянном пальце левой руки кольцо, золотое, тонкое. Миша наклонился, посмотрел.
Гравировка внутри. Буквы мелкие, но он уже знал, что там написано.
— «Навсегда. В. Л.», — сказал Палыч из-за спины. — Как в первой. Я проверил.
— Ясно.
Миша выпрямился, отошёл к окну. За окном двор, тёмный, фонарь не горит. Забор, за забором мусорные баки и стена соседнего дома. Камер не было, он уже посмотрел, когда поднимался.
В ванной он нашёл то, что ожидал. Две зубные щётки в одном стакане, серая и розовая. Полотенце одно, на крючке, сухое. Мыло жидкое, дешёвое, из «Магнита», и больше ничего. Ни шампуня, ни крема для бритья. Человек здесь не жил. Человек здесь готовился.
На прикроватном столике стояла рамка, двенадцать на восемнадцать, деревянная, без фотографии.
Миша стоял и смотрел на эту рамку. Он смотрел на неё секунд двадцать, потом отвернулся.
Воронина была права. С первого дня была права.
Он вышел в коридор, достал "Айкос", посмотрел на номерной стержень, предпоследний, и убрал обратно. Курить в подъезде при вскрытой квартире было нельзя, а выходить на улицу не хотелось.
...Света Архипова, двадцать четыре года, официантка в кафе на Таврической, не вышла на утреннюю смену. Хозяйка кафе позвонила ей семь раз, потом позвонила матери в Колпино. Мать позвонила в полицию в три часа дня. Заявление приняли, пробили телефон по базовым станциям, последний сигнал шёл с Таврической. Участковый обошёл дом, узнал от соседки снизу, что квартиру на втором этаже сдают, жилец тихий, она его видела два раза, худого, в тёмном пальто.
Худой. Тёмное пальто. Миша записал и позвонил Беркутову. Беркутов ответил со второго гудка.
— Игорь Сергеевич, у нас вторая.
— Такая же?
— Один в один.
— Ворониной сообщите. Я буду утром.
Миша написал Анне SMS в восемь сорок одну: «Вторая. Таврическая. Приезжайте.» Потом убрал телефон и пошёл опрашивать соседей. Соседка снизу, Валентина Фёдоровна, шестьдесят восемь лет, бывшая учительница, жила одна, слышала шаги наверху примерно в девять вечера во вторник. Потом тихо. Мужчину видела дважды, в начале января и на прошлой неделе. Лица не помнит, было темно. Пальто длинное, без шапки, нёс пакеты.
Длинное пальто, без шапки, пакеты. Тот же человек, что на Васильевском. Старик с таксой говорил то же самое.
Миша вернулся наверх. Палыч заканчивал, складывал оборудование. Тело увезут через час, Розина будет работать утром.
— Палыч, ты хоть один отпечаток нашёл?
— Ноль. Протёр всё. Чашку свою вымыл и поставил обратно. Чайник тоже.
— А её чашку?
— Не тронул. Там остаток чая, отправлю на токсикологию, но я ставлю на то же, что в первой.
— Туинал?
— Увидим. Рамку я снял, кольцо снял, всё в пакетах.
Миша кивнул. Палыч был хороший криминалист, тихий, точный, работал в управлении двадцать два года и ни разу не потерял улику. Миша ему доверял больше, чем кому-либо в отделе, включая себя.
С лестницы послышались шаги. Миша посмотрел в коридор.
Анна поднималась по железной лестнице, держась за перила, в чёрной куртке и шарфе. Щёки красные от мороза, глаза быстрые. Она остановилась у двери, увидела Мишу и не вошла.
— Можно?
— Бахилы у двери.
Она надела бахилы и перчатки, вошла, остановилась посреди комнаты. Миша смотрел, как она осматривается. Медленно, от двери к столу, потом к кровати и к столику с рамкой. Она ни к чему не прикасалась, только смотрела.
У кровати она стояла долго, может быть, минуту. Потом повернулась к кухне, посмотрела на чашки, на коробку «Hyson» и на чайник.
— Квартира не её, — сказала Анна.
— Знаю. Съёмная. Через «Авито», со слов хозяйки.
— Он её готовил.
— Да.
— В первый раз он пришёл к ней. Сейчас привёл к себе. — Анна помолчала. — Это хуже.
— Почему хуже?
— Потому что он учится. В следующий раз будет ещё аккуратнее.
Она подошла к столику и посмотрела на то место, где стояла рамка. Палыч уже снял её, осталось пыльное кольцо на поверхности.
— Опять пустая?
— Да. Та же модель, двенадцать на восемнадцать.
Анна кивнула, ничего не сказала, и вышла. Миша подождал, пока Палыч закроет чемодан, выключил свет в ванной, вышел и прикрыл дверь. Опечатать пришлёт участковый.
Анна стояла на лестничной площадке, прислонившись к стене. Миша встал рядом.
— Покурите? — спросил он.
— Я не курю.
— Я тоже. — Он достал "Айкос", повертел в руке и убрал. — Плохая привычка, которую я не могу бросить.
Они стояли молча. Снег шёл за перилами лестницы, косой, мелкий, подсвеченный фонарём с соседнего двора. Миша достал из кармана ириску «Кис-кис», развернул, положил под язык. Фантик скомкал и убрал в карман, потому что бросать фантик на месте преступления, это ровно то, за что его Палыч прибьёт.
— Анна Юрьевна.
— Да.
— Я должен вам сказать. Вы были правы. С первого дня. Про рамку и про почерк. И про то, что он вернётся. Я этого не видел, а вы видели.
Анна не повернулась. Смотрела на снег.
— И я хочу извиниться, что в начале... — Он помолчал, подбирая слово. — Что был не... В общем, простите, что был с вами на вы.
Анна повернулась и посмотрела на него. Взгляд был спокойный, без обиды, без торжества.
— Оставайтесь на вы, Михаил. Мне так проще.
Миша хотел спросить «почему проще», но не спросил. Она стояла на обледенелой лестнице в чёрной куртке, и снег садился ей на волосы, и у неё были такие глаза, как у человека, который давно привык к тому, что его не слышат, и уже не ждёт, что услышат.
— Ладно, — сказал Миша. — На вы так на вы.
Они постояли ещё минуту. Ириска таяла под языком, приторная, с привкусом топлёного молока. Снег усиливался. Где-то внизу хлопнула дверь, и по двору прошёл кто-то в тёмном, быстро, сунув руки в карманы.
Миша посмотрел ему вслед. Просто прохожий. Просто человек, который шёл домой.
Она говорит «мне так проще», а имеет в виду — «я не хочу, чтобы ты подходил ближе». Ясно, Воронина. Принято.
Он развернул вторую ириску.
Глава 13:
Начало: