ВЫБОР, ПСКОВСКАЯ ОБЛАСТЬ,
ПОНЕДЕЛЬНИК, 28 ИЮЛЯ 2003 ГОДА
К церкви идти было далеко, через поле и потом вдоль леса минут двадцать. Настя сказала, что там красиво и что она ходила с матерью на Пасху. Колокольня видна с дороги, если знать, куда смотреть. Аня согласилась, потому что делать было нечего. Бабушка ушла к Нюре Фёдоровне чинить забор, сказала, вернётся к обеду, а на плите стоит каша.
Кашу Аня не ела. Она съела «Сникерс» из запаса, который привезла из Петербурга, четыре штуки по двадцать два рубля, мать дала денег на мороженое, но мороженое в Выборе продавали только у магазина по средам, когда приезжала машина из района.
Буяна они взяли. Он шёл впереди, нюхал траву и бежал обратно, когда отрывался далеко, проверял.
День был жаркий, без ветра. Трава в поле стояла сухая, выше пояса, пахла пылью и чем-то сладким, может быть, клевером. На Ане была майка и шорты, на ногах кеды без носков, и кеды натирали пятку, но идти было можно. Настя шла в сандалиях, и у неё ничего не натирало, потому что она ходила в них с мая.
— А ты там была внутри? — спросила Аня.
— Один раз. С мамой. Там иконы старые, а одна вообще чёрная, ничего не видно. И пахнет как у бабы Клавы в сундуке.
— Это ладан.
— Ну может. Я не разбираюсь.
Церковь появилась за поворотом тропинки, когда лес отступил и открылась поляна. Маленькая, каменная, из белого камня, который пожелтел и местами зарос лишайником. Крыша была железная, красная, с облупившейся краской. Колокольня стояла отдельно, квадратная, невысокая, с одним проёмом наверху, в котором виднелся колокол. Вокруг церкви рос бурьян по колено, но дорожка к двери была вытоптана и посыпана песком.
— Видишь? Кто-то тут ходит, — сказала Настя.
— Ну да. Церковь же.
— У нас сюда батюшка приезжает раз в месяц. Из Опочки. А в остальное время тут сторож.
У дальней стены церкви стоял стол, деревянный, грубый, из досок. На столе стояли две трёхлитровые банки, накрытые марлей. Рядом лежали садовые ножницы, перчатки и газета «Псковская правда», сложенная вчетверо.
Буян остановился у ограды и не пошёл дальше. Лёг на живот, положил морду на лапы.
— Буян, пошли.
Он не двинулся. Аня пожала плечами и пошла к столу. Настя уже была там, заглядывала в банку.
— Это квас! — сказала Настя. — Домашний, с изюмом. Видишь, изюминки плавают.
— Не трогай, это чужое.
— Здравствуйте, девочки.
Голос был негромкий, спокойный, откуда-то из-за угла. Аня обернулась.
Мужчина вышел из-за колокольни с лейкой в руке, жестяной, зелёной. Он был невысокий, худой, в серой рубашке, заправленной в тёмные брюки, и в резиновых сапогах, хотя было сухо. Волосы седые, коротко стриженные. Лицо загорелое, в морщинах. Ему было лет пятьдесят пять или шестьдесят, Аня плохо определяла возраст у взрослых после сорока.
Он улыбнулся, и Аня заметила. Левый глаз был прикрыт, веко опущено на треть, как будто он щурился от солнца, только правый глаз был открыт нормально. Это было не косоглазие и не шрам, просто веко не поднималось до конца.
— Мы просто посмотреть, — сказала Настя быстро. — Мы ничего не трогали.
— А чего не трогали? Трогайте. Квас для того и стоит. — Он поставил лейку у стены и подошёл к столу. — Я цветы поливаю, у алтарной стены. Шиповник посадил в мае, прижился, а вот мальвы сохнут.
Он достал из-за стола два стакана, гранёных, с помутневшим стеклом, и налил квас из банки. Квас был тёмный и пах хлебом.
— Пейте. Я сам делаю, на чёрном хлебе, с изюмом. Сахару кладу мало, чтобы не бродил.
Настя взяла стакан и отпила сразу. Аня взяла, но не пила. Стакан был тёплый от солнца.
— Вы сторож? — спросила Настя.
— Сторож, уборщик, садовник, всё вместе. — Он сел на скамейку у стола, вытер руки о брюки. — Храм старый, семнадцатый век, каменная кладка. Батюшка из Опочки ездит по первым воскресеньям, а в остальное время я один. Убираюсь, слежу, чтобы крыша не текла. Колокол чищу раз в год.
— А колокол настоящий? — спросила Настя.
— Настоящий. Медный, литой, тысяча восемьсот двенадцатого года. Его в войну не сняли, потому что маленький, не разглядели. Остальные забрали на переплавку в сорок втором.
Он говорил спокойно, не торопясь, и голос у него был ровный, привычный к тишине. Аня смотрела на его руки. Руки были чистые, с коротко стриженными ногтями. Не крестьянские руки. На левом запястье часы, круглые, с кожаным ремешком, стрелки стояли на двенадцати.
Часы не шли.
Аня отпила квас. Кислый и холодный, нормальный.
— А вы тут давно? — спросила Настя. Ей было интересно, она села на скамейку рядом и поджала ноги.
— С весны. Приехал из Пскова, попросился у батюшки. Мне тихо надо. Тут тихо.
— А раньше где работали?
— В разных местах. — Он посмотрел на Настю и улыбнулся, и от этой улыбки прикрытый глаз почти закрылся совсем. — Давно, неинтересно.
Настя кивнула. Ей хватило ответа.
Аня допила квас и поставила стакан на стол. Она посмотрела на колокольню. Проём наверху был тёмный, и в нём виднелся край колокола, зеленоватый от патины. Верёвка свисала вниз, привязанная к перекладине.
— А можно позвонить? — спросила Настя.
— Нет, — сказал мужчина. — Колокол звонит по расписанию. Батюшка разрешил мне звонить в воскресенье утром и по праздникам. Если звонить когда попало, люди привыкнут и перестанут слышать.
Он сказал это серьёзно, без улыбки. Потом добавил:
— Колокол должен значить что-то. Если он звонит просто так, он ничего не значит.
Аня кивнула. Ей показалось, что это правильно, хотя она не могла объяснить почему.
Буян лежал у ограды и смотрел в их сторону. Он не подошёл ни разу за всё время, пока они сидели у стола. Обычно он лез ко всем, нюхал, тыкался мордой в колени. Сейчас лежал на месте.
— Это ваш? — спросил мужчина, кивнув на Буяна.
— Бабушкин.
— Хороший пёс. Спокойный.
Он не спокойный. Он обычно не такой.
Аня встала.
— Настя, пошли, мне к обеду надо.
— Подожди, я ещё квасу налью.
Настя налила себе полстакана и выпила залпом. Мужчина смотрел на неё и улыбался. Потом перевёл взгляд на Аню, и она увидела, что правый глаз у него светлый, серо-голубой, а левый из-за века было не разобрать.
— А завтра приходите, — сказал он. — Я вам колокольню покажу. Оттуда весь посёлок видно, и озеро, и лес до Опочки. Красиво.
— Придём! — сказала Настя.
Аня промолчала. Они пошли обратно по тропинке, Буян бежал рядом, не впереди, как всегда, а рядом, у левой ноги.
— Нормальный дядька, — сказала Настя. — Квас вкусный.
— Угу.
— Ты чего?
— Ничего. Жарко просто.
Они шли молча. Поле и тропинка, трава по пояс. Аня слушала, как стрекочут кузнечики, и думала о часах на его запястье, которые стояли на двенадцати.
Настя обернулась.
— Кстати, а как его зовут? Я не спросила.
— Он не сказал.
— Завтра спрошу.
Вечером бабушка вернулась, сварила картошку. За ужином Аня сказала:
— Бабушка, а кто у церкви сторожем?
— Мужик какой-то, приезжий. Весной появился. Тихий, говорят. Батюшка его знает.
— А как зовут?
— Не помню. Игнат, что ли. Или Иван. Петрович вроде. Нюра говорила.
Аня кивнула и доела картошку. Буян лежал под столом, у её ног, и не просил.
Назавтра они пришли к церкви в одиннадцать утра. Мужчина стоял у колокольни и мел дорожку веником. Увидел их, отставил веник.
— Пришли. Хорошо. — Он вытер руки и посмотрел наверх, на проём с колоколом. — Идёмте, покажу.
Лестница внутри колокольни была деревянная и крутая, ступеньки стёрты посередине. Пахло пылью и сухим деревом. Настя полезла первой, за ней Аня. Мужчина шёл последним, не торопясь.
Наверху было тесно. Колокол висел на перекладине, зеленоватый, с надписью по нижнему краю, буквы старые, церковнославянские. Верёвка свисала вниз, толстая, потёртая.
— Вот он, — сказал мужчина. — Двести килограммов. Отлит в Валдае, мастер Смирнов, тысяча восемьсот двенадцатый год. Звук чистый, до сих пор.
Он коснулся колокола ладонью, и Аня увидела, как его лицо изменилось. Не улыбка, что-то другое, мягче. Правый глаз стал мягче, а левый так и остался прикрыт.
— А как вас зовут? — спросила вдруг Настя. — Мы вчера не спросили.
Он убрал руку с колокола.
— Игнат Петрович.
Глава 14:
Начало: