Дорога, вымощенная отчаянием и липким, въевшимся в кожу страхом, привела Елену в самое сердце суровой, негостеприимной тайги. Тягучее марево таёжного дня, насквозь пропитанное запахами прелой хвои и застоявшейся болотной воды, недвижимо висело над лесом. Это была такая глушь, где время словно замирало и текло по-своему, а цена человеческой жизни падала ниже цены упавшей с ветки шишки.
Лена устало утёрла краем грубой холщовой тряпицы липкий пот, заливавший глаза. Кровожадная мошкара навязчиво вилась вокруг, пытаясь отыскать любую незащищённую щель, чтобы пробиться сквозь намотанную на голову ткань и забраться под воротник старой, заношенной мужской штормовки. Каждый новый вдох давался с трудом, а спину ныла привычная, тупая и изматывающая боль, с которой она уже почти сроднилась.
Пробравшись вдоль кромки небольшого озерца, почти полностью затянутого ряской, девушка старалась не оступиться на скользких, предательских кочках. Ухватившись за мокрую верёвку, она с усилием вытащила из воды тяжёлую плетёную вершу. Внутри лениво плескалось несколько жирных карасей. Лена довольно осмотрела улов. Этой еды ей должно хватить дня на два-три, а то и больше в этой забытой богом глуши, где она временно нашла своё спасение от казённых стен и несправедливости. Воспоминания о ледяном, полном презрения взгляде начальника колонии, о его издевательском обещании сгноить её на строгом режиме за любое неповиновение снова заставили сердце сжаться от затаившегося, незабытого ужаса.
Переложив рыбу в плетёную корзину, Лена разогнула натруженную спину и внимательно осмотрелась по сторонам. И тут её внимание привлёк странный, неестественный блеск, отразившийся от водной глади на дальнем конце заболоченного озерца. Девушка инстинктивно пригнулась к земле и быстро спряталась за стволом кривой ивы. Всмотревшись вдаль, она почувствовала, как по спине пробежал противный холодок. Среди покорёженных берёзок со срезанными верхушками, уткнувшись носом прямо в вязкую жижу, лежал небольшой легкомоторный самолёт с одним обломанным крылом.
«Господи, да это же за мной…» — прошептала она пересохшими, потрескавшимися губами, чувствуя, как внутри нарастает липкая паника, но тут же постаралась успокоить себя. Мысль о том, что за беглянкой из колонии кто-то станет охотиться на частном самолёте, была абсурдной. Для такой охоты нужны обученные собаки и конвой, а не крылатая машина. Аккуратно подобравшись поближе к месту аварии, она замерла и прислушалась. Вокруг стояла почти полная тишина, нарушаемая лишь надоедливым звоном насекомых да редкими криками невидимых птиц. Стёкла кабины были мутными, и разглядеть, что находилось внутри, с такого расстояния не представлялось возможным.
Оставив корзину с рыбой на берегу, Лена, по пояс погрузившись в мутную, илистую воду, добралась до разбитой машины. Внутри, уткнувшись лицом в окровавленную приборную панель, беспомощно завалился набок мужчина в лётном комбинезоне. Его дыхание было прерывистым, хриплым, а пальцы одной руки судорожно сжимали ремень какой-то кожаной сумки. Елена поморщилась, понимая, какое решение созрело у неё в голове. Несмотря на собственное бедственное положение и все риски, оставить человека умирать в этой глуши она просто не могла, даже если этот незнакомец впоследствии принесёт ей лишь новые проблемы.
С огромным трудом вытащив бесчувственное тело на берег, беглянка ощутила, как от колоссального напряжения у неё мелко задрожали руки. Мужчина оказался тяжёлым, его голова безжизненно откинулась назад. Девушка бережно убрала со лба пилота светлые волосы, слипшиеся от засохшей крови, и внимательно посмотрела на бледное, иссечённое мелкими осколками молодое лицо. Пока он находился в глубоком забытьи, она быстро, но тщательно обшарила карманы его комбинезона, надеясь найти хоть какую-то зацепку. В боковом отделении её пальцы нащупали плоский пластиковый прибор, на котором тускло мигал маленький красный огонёк. Сердце беглянки на секунду замерло. Похоже, это был спасательный радиомаяк, который прямо сейчас передавал координаты их местонахождения в эфир. Она судорожно нащупала кнопку отключения и, вдавив её до упора, замерла. Успокоилась она лишь тогда, когда экран погас окончательно, перестав подавать признаки жизни. Теперь их не найдут. По крайней мере, не сегодня. Всё ещё дрожащими руками она извлекла из другого кармана лётное удостоверение и прочитала имя: «Дмитрий Орлов». Фамилия была ей совершенно незнакома.
Девушка снова вернулась к разбитому самолёту и достала ту самую кожаную сумку, которую пилот так крепко сжимал в руках. Больше ничего ценного или интересного в кабине не оказалось. Зато в багажном отсеке она с трудом отыскала и извлекла складные армейские носилки. Прикусив губу до солёного вкуса крови, она с огромным усилием перевалила на них раненого. Закрепив корзину с рыбой в ногах пилота, Лена впряглась в лямки носилок, словно ломовая лошадь, и медленно, шаг за шагом, потащила их по мшистой тропе, ведущей к её временному убежищу. Казалось, сама тайга решила испытать её на прочность. Каждый шаг давался с неимоверным трудом, лямки больно врезались в плечи, а в ушах от духоты и напряжения гулко стучала кровь.
Внутри избушки пахло сухой травой, старой овчиной и застарелым дымом, въевшимся в брёвна. Лена стащила пилота с носилок на дощатый топчан и подсунула под его голову свернутый ватник вместо подушки. Мужчина громко застонал, так и не приходя в сознание, и в полумраке его лицо, бледное под коркой запёкшейся крови, показалось ей совсем мальчишеским и беззащитным. Но, помимо жалости, Елена испытывала к нему глухую, насторожённую неприязнь. Она присела у грубо сбитого стола, куда выложила сумку, извлечённую из самолёта. Из недр сумки на стол посыпались какие-то бумаги, счета-фактуры, непонятные карты и плотная папка с логотипом крупнейшего лесозаготовительного комбината региона. То же самое название стояло и на помятом полётном листе — «Северлеспром».
Это была та самая компания, которую всю жизнь строил её отец, которая по праву должна была принадлежать ей, если бы не чудовищное предательство отчима. Лене бросилась в глаза знакомая подпись на одном из документов. Этот размашистый, с хищным, красивым завитком росчерк она не перепутала бы ни с чем. Борис Ветров, человек, который когда-то был всего лишь рядовым перевозчиком леса для её отца, теперь подписывал важные бумаги как полноправный и единоличный хозяин «Северлеспрома».
«Убийца», — одними губами прошептала Лена, и перед глазами у неё всё поплыло от нахлынувших чувств. Гнев, долгие годы притупленный тяжёлыми жизненными обстоятельствами и колонией, вспыхнул в ней с новой, невиданной силой. Перед глазами встал тот чёрный день в тайге, который навсегда разделил её жизнь на «до» и «после».
Ей тогда было всего двенадцать. Охота была их семейной традицией, которую она обожала. Папа часто брал её с собой в лес на несколько дней, чтобы отдохнуть от дел и побыть вдвоём. Он учил её ставить палатку, находить и применять целебные травы, плести корзины и ловить рыбу, читать звериные следы и слушать тишину. В тот роковой день Лена отошла от лагеря за хворостом, когда тишину вдруг разорвал резкий, сухой треск выстрела. Она бросилась обратно, инстинктивно прижимая к груди охапку наломанных веток, но замерла как вкопанная в тени густого ельника. Там, над телом отца, склонился Ветров. В руках он всё ещё сжимал дымящееся ружьё. Лена видела, как он неторопливо, словно на прогулке, достал пальцами в перчатках папиросу, прикурил и долго, бесстрастно смотрел на неподвижную жертву. Затем он бросил окурок в мох, аккуратно вложил ружьё в руку погибшего и бесшумно, будто тень, скользнул обратно в заросли, так и не заметив притаившуюся от страха девочку. Позже никто не поверил её сбивчивым, полным слёз объяснениям. Ветров предоставил властям железное алиби, заявив, что в тот день вообще не приближался к охотничьим угодьям. Баллистическая экспертиза лишь подтвердила версию о трагической случайности. Выстрел был произведён из ружья самого Громова с близкого расстояния. Мать, раздавленная горем, списала слова дочери на шок и бурное детское воображение. А спустя какое-то время Ветров медленно, но верно стал вползать в их жизнь, став сначала опорой для ослабевшей вдовы, а затем и хозяином в доме.
«Значит, вот оно как всё на самом деле», — с горечью подумала Лена, откладывая бумаги на стол и медленно поворачиваясь к неподвижно лежащему мужчине. Этот человек, которого она приютила в своём убежище, был частью того чужого и враждебного мира, который оболгал её и лишил свободы. «Доверенное лицо, значит, — горько усмехнулась девушка про себя, глядя на его бледное лицо. — Знала бы ты, кто тебя спас…» Она сунула документы обратно в сумку и убрала её подальше. Внутри неё сейчас смешались самые противоречивые чувства: не утихающий животный страх беглянки, которую до сих пор могли искать, пробудившаяся злоба человека, которому уже нечего терять, и какая-то глубинная, человеческая жалость к этому раненому парню со светлыми волосами и залитым кровью лицом. Она посмотрела на свои собственные руки — мозолистые, грязные, с обломанными ногтями. Ветров думал, что сломал её навсегда, подставив и отправив за решётку через подкупленных полицейских, но она выжила, и теперь сама судьба принесла ей прямо в руки весточку из прошлого. Всё это нужно было хорошенько обдумать, не бросаясь в омут с головой. Лена встала и подошла к небольшой самодельной печи. Нужно было срочно разводить огонь, кипятить воду и готовить целебные настои, как когда-то учил её отец в их совместных походах. Она вылечит этого Дмитрия, чего бы ей это ни стоило, а затем захочет узнать от него правду. Но всё это потом. Сначала он должен просто выжить.
Тишину ветхой избушки нарушил громкий, хриплый и прерывистый стон. Лена, которая как раз перетирала в тяжёлой каменной ступке сушёные корни колгана, замерла с поднятым пестиком. Она увидела, как веки раненого дрогнули, а затем он медленно, с видимым трудом, открыл глаза и мутным, ничего не понимающим взглядом обвёл бревенчатые стены, пучки сухих трав, развешанные под потолком, и незнакомую девушку перед собой.
— Где… Где я? — едва слышно прошелестел он, инстинктивно попытавшись приподняться на локтях. Его лицо тут же исказилось от резкой, пронзительной боли, и он обессиленно опустил голову обратно на жёсткий топчан. Правая рука, раздутая и багровая, неестественной плетью лежала вдоль тела.
— Лежи смирно, если хочешь, чтобы сломанная кость не порвала сухожилия окончательно, — твёрдо произнесла девушка огрубевшим от долгого молчания голосом, не прекращая своего занятия. Она уже заранее приготовила гладкие, отёсанные сосновые плашки для шины. Действуя быстро, уверенно и жёстко, Лена наложила самодельную шину на его сломанное предплечье, крепко фиксируя её полосками старой холстины.
Мужчина тяжело и прерывисто дышал, на его лбу выступила крупная испарина, но он мужественно терпел боль, с удивлением и настороженностью разглядывая свою спасительницу — худую, загорелую женщину в бесформенном ситцевом платье, надетом поверх грубых мужских штанов.
— Ты… кто такая? Откуда ты здесь взялась? — с трудом выдохнул он, поморщившись от боли в руке.
Лена проигнорировала его вопросы. Вместо этого она поднесла к его потрескавшимся губам глиняную кружку с тёмным, горьковато пахнущим отваром.
— Пей, — приказала она безапелляционным тоном, не терпящим возражений. — Это поможет сбить жар и немного унять боль.
— Это что… лекарство? — не унимался пилот, с подозрением косясь на мутную жидкость. — Откуда ты вообще знаешь такие рецепты?
— Отец научил, — коротко и резко бросила она, затем отвернулась, чтобы он не заметил мелькнувшей на её лице горечи. — Просто пей и не рассуждай. Тебе сейчас это нужнее, чем мне рассказывать о своей жизни.
Следующие несколько дней превратились в сплошную череду изматывающих и однообразных процедур. Лена методично, с упорством автомата, меняла повязки, заваривала поила раненого целебными настоями, используя те самые отцовские знания, которые когда-то казались ей просто частью походного увлечения. Пока она втирала в повреждённую кожу вокруг перелома пахучую мазь, которую сама приготовила на основе сосновой смолы и медвежьего жира, Дмитрий время от времени пытался завести разговор. Но девушка отвечала односложно, холодно и лишь по делу. Она по-прежнему не назвала ему своего имени и не проронила ни слова о себе. Лена прекрасно понимала: стоит ей лишь немного приоткрыться, и это хрупкое, напряжённое равновесие между спасительницей и спасённым рухнет в одночасье, превратив этого пока ещё беспомощного мужчину в смертельную угрозу. Она жила в состоянии перманентного, липкого напряжения. Злополучная сумка с документами и намертво отключённый маяк были надёжно спрятаны в тайнике, выдолбленном под половицей. Страх, что за пилотом вот-вот придут люди Ветрова, сжигал её изнутри. Для Дмитрия же она была просто безымянной лесной отшельницей, чья угрюмая нелюдимость пугала его порой даже больше, чем окружавшая их со всех сторон глухая и безмолвная тайга.
Дни в тесной избушке тянулись невыносимо однообразно. Лена, привыкшая к тяжёлому труду, выполняла свою работу автоматически: носила воду из ручья, потрошила рыбу, меняла повязки и поила пациента. Дмитрий, к её удивлению, шёл на поправку довольно быстро. И вместе с возвращением телесных сил к нему возвращалась и его природная общительность. Она замечала, как он всё чаще и дольше наблюдает за ней, за тем, как её тонкие, но сильные пальцы ловко и умело управляются с острым ножом, как она щурится на заходящее солнце, когда выходит на минутку из душной избушки. В его взгляде теперь читалось нескрываемое, искреннее восхищение, приправленное жгучим любопытством.
— Знаешь, если бы не этот проклятый аварийный маяк, нас бы уже давно нашли, — в один из вечеров, уставившись в потолок, с сожалением посетовал Дмитрий. — Видимо, выпал или разбился во время удара. Очень жаль. Борис Маркелович уже, небось, всю область на уши поднял. Он человек дела, своих в беде не бросает. Это я точно усвоил за время работы.
Лена, которая в этот момент подбрасывала хворост в прогоревшую печь, на секунду замерла, но даже не обернулась к нему. Каждое упоминание ненавистного имени Ветрова отзывалось в её душе болезненным ударом хлыста.
— Ты так в этом уверен? — спросила она глухо, сдерживая готовую сорваться с губ злость.
— Более чем, — с готовностью, даже с какой-то гордостью отозвался пилот, не замечая её странного тона, но говорил с трудом, часто прерываясь на болезненные вздохи. — Он меня, если честно, из грязи вытащил. Увидел во мне, простом помощнике в конторе, который бумажки перекладывал, какие-то задатки юриста. Сделал своим доверенным лицом, стал брать на важные встречи, даже личный самолёт доверил. Мне пришлось специально учиться на пилота. Вот, летел как раз в областной центр на закрытые переговоры с регистраторами. Вёз оригиналы актов по консолидации активов. Это решающий этап, после которого компания полностью переходит под единоличный контроль шефа. Ветров — мужик что надо, жёсткий, но по-своему справедливый. Держится за своих людей.
Лена крепче сжала в руке обгоревшую палку, которой ворошила угли в печи, и с силой воткнула её в золу. Внутри у неё всё кричало от осознания того, что она пригрела на своей груди настоящую змею, преданного пса своего врага. Она уже тысячу раз пожалела о том утре, когда решила вытащить его из разбитой кабины. Её побег из колонии-поселения дался ей ценой неимоверного риска для жизни. Там не было колючей проволоки под током, но тайга убивает беглецов гораздо надёжнее любого вооружённого конвоира. Она пошла на этот отчаянный шаг, зная, что за побег ей добавят ещё четыре года строгого режима, но оставаться там и дальше, гнить заживо, было выше её сил.
Развязка этого напряжённого сосуществования наступила совершенно внезапно. Однажды Лена вернулась с озера и застала Дмитрия стоящим посреди избушки у самого топчана. Он держал в своей здоровой руке развёрнутую телогрейку — ту самую, которую она, не задумываясь, скатала и подложила ему под голову в первую ночь. Его пальцы медленно касались белой матерчатой бирки на груди, где чёрными, казёнными буквами было выведено: «Громова Е.И.».
— Громова… — медленно, по слогам, произнёс Дмитрий, поднимая на неё глаза. В его взгляде сквозило оцепенение, смешанное с изумлением.
Лена застыла как вкопанная на пороге, всё ещё сжимая в руках корзину с парой полудохлых карасей. Тот самый липкий страх, который она так старательно пыталась загнать глубоко внутрь, снова накрыл её с головой ледяной волной.
— Ты… ты имеешь какое-то отношение к семье Петра Громова? — продолжил он, нахмурившись. — Ну, того самого бизнесмена, что погиб на охоте в этих лесах много лет назад. Я слышал эту историю. Говорили, у него дочка была, которая совсем с катушек слетела после смерти отца. В криминал полезла…
Лена молчала, тяжело и исподлобья глядя на парня, не в силах вымолвить ни слова. Её выдавали только побелевшие костяшки пальцев, вцепившихся в корзину.
Видя её гнетущее молчание, Дмитрий вдруг попытался разрядить обстановку и коротко, нервно рассмеялся. Он произнёс эти слова машинально, ещё не до конца осознавая, что бредовые слухи могут оказаться правдой, а его собственный голос звучал неуверенно и надломлено:
— Знаешь, в городе до сих пор бродят эти идиотские слухи. Будто Ветров сам Громова на той охоте пристрелил, а девчонку подставил, чтобы комбинат прибрать к рукам. Ну не бред ли? Борис Маркелович в тот день вообще в другом районе был, у него железное алиби, всё подтверждено документально. А эта девчонка… ну, просто пошла по наклонной, сама виновата в своей судьбе.
Он замолчал, ожидая от неё хоть какой-то реакции, хотя бы лёгкой усмешки в ответ. Но вместо этого он наткнулся на её взгляд — полный чёрной, невыплаканной тоски и такой боли, какой он, вероятно, никогда в жизни не видел. Его неуместный смех мгновенно застрял у него в горле. Он перевёл взгляд с её искажённого страданием лица на аккуратную тюремную бирку в своих руках, затем снова посмотрел на неё — на её мозолистые, исцарапанные руки, на старый шрам у виска, прикрытый выбившейся прядью волос.
— Так это… это ты? — выдохнул он сдавленно, и его голос неожиданно дрогнул. — Елена… Елена Громова?
Лена, не говоря ни слова, медленно поставила корзину с рыбой на пол у входа, выпрямилась и скрестила руки на груди.
— Значит, Ветров — твой благодетель? — прохрипела она, делая один медленный, тяжёлый шаг в его сторону. — А знаешь ли ты, Орлов, как этот «праведник» на самом деле вершит свои грязные дела? Мне было всего двенадцать лет, когда он хладнокровно убил моего отца. Я стояла в десяти шагах за старым ельником. Я всё видела своими глазами. Я видела, как он склонился над ним. Папа ещё хрипел, захлёбываясь собственной кровью, а этот… этот человек просто стоял и спокойно курил свою папиросу. Он не вызвал скорую, никому не позвал на помощь. Он просто ждал, пока мой отец перестанет дышать. А потом аккуратно ушёл. Он купил и полицию, и судей, а после и меня упрятал в колонию, чтобы я не мешала ему наслаждаться жизнью.
Дмитрий медленно, словно не веря своим ногам, сел обратно на топчан и опустил руку с телогрейкой. Он не бросился оспаривать её слова, спорить или защищать своего патрона, как это делал раньше. На его лице застыло выражение глубокого, тяжёлого раздумья, будто тысячи пазлов в его голове начали складываться в одну пугающую картину.
— В тех актах, которые я вёз… — едва слышно, словно сам себе, произнёс он, глядя в одну точку на грязном полу. — Там были очень странные пункты. О передаче долей от имени покойного Громова. Документы были датированы уже после его смерти… задним числом. Я тогда не придал этому значения, списал на стандартную юридическую практику. Думал, это просто налоговые уловки…
Дмитрий потёр лоб здоровой рукой, пытаясь справиться с какофонией мыслей в голове.
— Если ты говоришь правду о том дне на охоте… то это всё объясняет. Я ведь лично готовил все документы по отчуждению. Мы оформляли это всё как доверительное управление, так как прямая наследница — то есть ты — была официально отстранена судом как недостойная. Я думал, что просто восстанавливаю работу предприятия, спасаю активы от банкротства и рейдеров…
Он поднял на неё тяжёлый, почти затравленный взгляд. Внутри него сейчас шла отчаянная борьба между старой, въевшейся в кровь лояльностью к шефу и правдой, которая била прямо в лицо.
— Получается, я всё это время был просто его инструментом? — голос его чуть дрогнул, но он взял себя в руки. — Помогал ему заметать следы, расчищать юридическое поле после того, как он физически убирал конкурентов. У Ветрова был прямой мотив. Без твоего отца он получал весь бизнес. А без тебя — полное отсутствие каких-либо претензий на этот бизнес со стороны наследников. И при этом именно ты… которую он объявил преступницей… ты не дала мне умереть. Ты выхаживала меня, зная, что я вёз… по сути, твой приговор?
Девушка стояла прямо посреди ветхой сторожки, напряжённая, как сжатая пружина, и молча ждала его вердикта. Дмитрий ещё не сделал своего окончательного шага, но она уже видела, как его привычный, уютный мир дал глубокую, неисправимую трещину.
— Мне нужно время, чтобы это… переварить, — наконец сказал он, обессиленно проводя рукой по лицу. — Если то, что я вёз в той сумке, — это оригиналы тех самых бумаг, то сейчас я, получается, один из немногих людей, кто понимает всю его юридическую схему. И если эту петлю правильно затянуть… её можно накинуть прямо на шею Бориса Маркеловича.
Лена медленно опустилась на грубо сколоченный табурет у стола, чувствуя, как дрожат колени от навалившегося напряжения. Гнев всё ещё клокотал где-то глубоко внутри, но в рассудительном, почти ледяном тоне Дмитрия она впервые за долгие годы услышала не слепую, фанатичную преданность её врагу, а холодную, циничную логику человека, который начал сомневаться в своём кумире. Это был ещё не союз, но уже и не то непримиримое противостояние, которое царило между ними всё это время.
Дмитрий долго сидел неподвижно на краю топчана, болезненно обхватив голову единственной здоровой рукой. Когда он снова заговорил, его голос звучал глухо и надтреснуто — так говорит человек, на глазах которого рушится всё, во что он искренне верил долгие годы.
— Я ведь искренне считал его порядочным, понимаешь? — с трудом выдавил он. — Думал, это он вытащил комбинат из ямы, потому что талантливый управленец, а я просто помогал ему всё это грамотно оформлять на бумаге. Те документы, что в сумке… это финальная стадия сделки. После их регистрации компания полностью и безоговорочно переходит в его собственность. По закону твои доли и доли твоей матери переходят под его полный контроль.
Он поднял на беглянку покрасневшие глаза, и в них отразилось болезненное беспокойство.
— Они, скорее всего, уже нашли место крушения. И сумку с документами тоже. Получается, всё, что мы тут с тобой обсуждаем, не имеет смысла? Они уже у него.
Лена внимательно следила за каждым его движением, каждой интонацией, пытаясь уловить в его словах хоть тень фальши. Но в этом надорванном, срывающемся голосе звучало что-то, чему она не могла не поверить, — искренность человека, лишившегося опоры. Тогда, не говоря ни слова, она медленно поднялась и направилась к тёмному углу избушки.
Дмитрий замер, наблюдая за тем, как она опускается на колени перед ветхим дощатым полом. Лена просунула пальцы в едва заметную щель и с усилием поддела половицу. Из чёрного, пыльного тайника она извлекла ту самую кожаную сумку и глухой, потухший аварийный маяк.
— Она… она у тебя? — выдохнул Дмитрий, с изумлением глядя то на сумку, то на злополучный прибор. — И навигатор цел?
— Я испугалась, что по этому сигналу первыми придут не спасатели, а люди Ветрова, — коротко ответила Лена, как будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. — Решила не рисковать раньше времени.
Дмитрий осторожно, словно боясь обжечься, коснулся шершавой кожи сумки кончиками пальцев, а затем медленно перевёл взгляд на девушку. В этом коротком взгляде смешалось всё: и восхищение её предусмотрительностью, и холодная решимость человека, который мысленно уже сделал свой выбор. Несколько мгновений он молчал, собираясь с мыслями и силами, а затем, сделав над собой усилие, заговорил твёрже:
— Я знаю его дела изнутри, Елена. Каждую сомнительную сделку, каждую махинацию. — Голос его, сначала ещё слабый, постепенно набирал уверенность. — Эти бумаги — ключ к его голове. Если ты согласна мне верить, я клянусь, что помогу тебе во всём разобраться и закончить это раз и навсегда. — Он болезненно поморщился, бессознательно поправляя шину на сломанной руке. — У меня созрел примерный план. Мы выходим к посёлку по навигатору, тихо, без лишнего шума. Дальше я спрячу тебя у себя в городе. Поверь, там тебя искать никто не догадается. У меня есть несколько надёжных знакомых в полиции, с которыми я учился в университете, они не на словах, а на деле борются с этой системой. Они помогут доказать, что тебя подставили в истории с наркотиками, и мы вернём тебе комбинат.
Лена внимательно смотрела на него, ощущая в груди слабый, робкий лучик надежды, который она всеми силами пыталась не задушить на корню. Ей по-прежнему было смертельно страшно довериться этому человеку, но оставаться вечно в этой промёрзшей избушке, питаясь рыбой и ягодами, было невозможно. За окном неумолимо приближалась осень, а за ней придёт долгая, лютая зима, которая для них обоих будет означать верную и мучительную смерть.
— Ты хоть понимаешь, что он сделает с тобой, если хоть что-то поймёт или узнает? — спросила она, испытывая его в последний раз.
— Он не узнает, Елена, — Дмитрий позволил себе слабую, горькую улыбку. — Не зря же Ветров выбрал именно меня из множества кандидатов. Он думал, что покупает верного пса. А получится, что пригрел волка. Ты готова рискнуть?
Она помедлила всего пару секунд, разрываясь между здравым смыслом и голосом сердца, а затем впервые за долгое время протянула свою загрубевшую, покрытую ссадинами ладонь. Дмитрий крепко, с какой-то мужской основательностью, пожал её. В этот момент они оба поняли: отныне они не просто попутчики, а союзники. Справедливость, которую они оба жаждали, была нужна им поровну.
Спустя день, на рассвете, Лена вышла из своей временной темницы и в последний раз окинула внимательным взглядом обжитой угол. Она поправила лямки самодельного короба за спиной, куда сложила все скудные запасы вяленой рыбы и немного сухарей, и твёрдо шагнула в ту сторону, которую накануне указал пилот на карте навигатора. Дмитрий шёл следом, тяжело опираясь на самодельную клюку, с зафиксированной на перевязи сломанной рукой. В здоровой, прижимая к груди, он бережно нёс навигатор. Шли они изнурительно медленно. Мужчина быстро выдыхался, его лицо покрывалось испариной от малейшего усилия. Лена, как заправский проводник, взяла на себя всё самое тяжёлое: она рубила лапник для ночлега, первой шла по подозрительным местам, разводила и до рассвета поддерживала костёр.
На третью ночь их тяжёлого пути случилась настоящая беда. Лена, измотанная до предела дневными переходами, провалилась в тяжёлый, беспробудный сон, как в пропасть, и просто не услышала, как к их стоянке бесшумно подобрался лесной воришка. На рассвете их с Дмитрием встретило лишь разорённое пепелище. Какой-то крупный барсук или, возможно, росомаха, привлечённые дразнящим запахом вяленой рыбы, разворотили их небольшой запас провизии. Часть зверь съел на месте, а остатки безнадёжно раскидал, испортил и затоптал в грязь. Всё, что они с таким трудом копили, исчезло в одночасье. Еды больше не было.
Лена бессильно опустилась на поваленный бурей ствол дерева и уставилась на сломанный, растерзанный короб. Внутри неё всё опустилось от осознания катастрофы.
— До станции ещё два дня пути по твоему прибору, — глухо сказала она. — Мы не выдержим. Мы просто не дойдём без еды.
Она чувствовала, как навалившиеся в одночасье голод и смертельная усталость сбивают её с ног, лишая остатков воли. Дмитрий молча опустился рядом с ней на землю. Он долго рылся в боковом кармане своего грязного, прожжённого у костра комбинезона, где у него хранился небольшой неприкосновенный запас, а потом молча протянул ей обломок чёрствого, каменного сухаря.
— Ешь, подруга, — тихо и твёрдо сказал он. — Тебе сейчас нужнее. Это ты тащишь нас обоих на себе.
— А ты? — она подняла на него опухшие от недосыпа глаза.
— А я дойду на одной злости, — он попытался изобразить на лице подобие улыбки, хотя его собственные губы потрескались от жажды и запеклись. — Ты ложись, поспи ещё пару часов. Я покараулю. Если кто-то ещё сунется к нам за едой, я так заору благим матом, что все медведи в округе разбегутся в ужасе.
Лена хотела было возразить, что это её обязанность, но увидела в его глазах спокойную мужскую уверенность. Она лишь устало кивнула, молча откусила крошечный кусочек от его сухаря и, завернувшись в старую куртку, мгновенно провалилась в спасительное забытье.
В то холодное утро Лена впервые за последние несколько лет почувствовала, что ей больше не нужно в одиночку защищать свою спину от всего враждебного мира.
Оставшийся путь превратился для них в сплошное серое, монотонное марево. Они шли, почти падая от усталости, но поддерживая друг друга на каждом шагу. Дмитрий, которого она про себя в шутку называла «городским чистоплюем», ни разу не пожаловался на боль, усталость или голод. Он молча и упрямо вёл их к заветной цели, руководствуясь лишь показаниями маленького прибора. На исходе пятого дня, когда силы окончательно, казалось бы, покинули их ослабевшие тела, вековая тайга вдруг расступилась. Вдалеке, прорезая утреннюю тишину, послышался долгожданный, протяжный гудок локомотива. Они оба замерли на месте, не в силах поверить своим глазам, глядя на блеснувшие в лучах холодного рассвета стальные рельсы и небольшое здание железнодорожной станции.
Они стояли на опушке — двое грязных, оборванных, обросших и загнанных до предела людей, но всё ещё живых и непокорённых. Дмитрий осторожно, боясь спугнуть это хрупкое мгновение, коснулся плеча Лены здоровой рукой.
— Дошли, — выдохнул он одними губами.
Лена посмотрела на него, и в этом измученном, но светлом взгляде уже не было ни капли недоверия или былой насторожённости. Там была только тихая, выстраданная радость и твёрдая, как гранит, уверенность в завтрашнем дне. Этот человек, которого она вытащила из болота, не предаст её.
Квартира Дмитрия встретила их уютной тишиной, мягким электрическим светом и непривычной чистотой. После того как они наконец-то смыли с себя многодневную грязь, нормально поели горячей пищи и выспались на настоящих кроватях, Дмитрий достал свой мобильный телефон и, тяжело вздохнув, усадил девушку рядом с собой.
— Борис Маркелович? Это Дмитрий. Да, живой я.
Лена видела, как он нажал кнопку громкой связи, и её сердце снова пропустило удар от напряжения.
Голос из динамика прозвучал резко, сухо и жёстко — так трещит ломающийся лёд на весенней реке.
— Живой, значит, — без всякого приветствия рявкнул Ветров. — Где документы, Орлов? Самолёт запеленговали ещё три дня назад. Спасатели уже всё прочесали и доложили, что в кабине пусто. Колись, где сумку бросил? Куда дел?
— Я был без сознания, Борис Маркелович, — Дмитрий говорил ровно, но Лена заметила, как его пальцы судорожно сжали край стола. — У меня серьёзный перелом руки, я едва выбрался. Похоже, документы просто пропали при ударе. Наверное, выпали в болото.
— Пропали? — в голосе Ветрова зазвенел металл. — Ты хоть отдаёшь себе отчёт, сколько я вложил в эти бумаги? Сколько сил и денег? Если они утеряны безвозвратно, весь наш процесс по консолидации встанет колом. Немедленно садись и готовь всё заново. Чтобы через три дня было у меня на столе.
— Но я ранен, Борис Маркелович, — осторожно произнёс Дмитрий, переглянувшись с застывшей Леной. — У меня сложный перелом, предплечье раздроблено. Я с трудом стою на ногах после аварии, нужна хотя бы неделя на восстановление.
— Значит, толку от тебя сейчас никакого, — жёстко, без тени сочувствия, отрезал Ветров. — Сидишь там, сопли распускаешь. Ладно, выздоравливай. Раз ты такой беспомощный, я перепоручу бумаги другому юристу. Ждать я не намерен.
В трубке раздались короткие, резкие гудки. Дмитрий медленно отнял телефон от уха и положил его на стол. Лена видела, как его лицо медленно каменело, а взгляд, ещё недавно полный надежды, становился холодным и отчуждённым. Он молча посмотрел на неё, и по этой затянувшейся, гнетущей тишине она поняла всё без слов: никаких сомнений у Дмитрия Орлова больше не осталось. Ветров только что подписал себе приговор.
Следующие несколько дней превратились для Елены в тяжёлое испытание ожиданием и неизвестностью. Дмитрий сумел выбраться в местный травмпункт, где ему наложили нормальный гипс вместо самодельной шины, и вернулся обратно, так как врачи не стали настаивать на госпитализации — перелом был серьёзным, но уже правильно сросшимся. Всё остальное время он проводил у своего старого ноутбука, что-то щёлкая клавишами, или подолгу, шёпотом разговаривал по телефону в другой комнате. Между ними незаметно росло странное, щемящее притяжение. Теперь уже Дмитрий ухаживал за ней — приносил готовую еду из магазина, отдал ей свою спальню, а сам ночевал на диване, словно пытаясь вернуть тот долг, который она отдала ему в тайге. А Лена всё чаще ловила себя на мысли, что его присутствие рядом успокаивает её израненную душу.
Через день молодой юрист снова включил громкую связь, принимая звонок от своего давнего знакомого из полицейского управления.
— Глухо пока, Димон, — прошелестел в динамике усталый мужской голос. — Я поднял архив по твоему запросу, по старому делу Громова. Баллистическую экспертизу тогда проводили для галочки, спустя рукава. Написали в заключении, что дистанция выстрела соответствует случайному нажатию на курок самим потерпевшим. Типичная халтура за откат. А окурки, что нашли рядом с телом, — их так и бросили в мешок с вещдоками. Я изъял их тихонько и передал в лабораторию по своим каналам, как ты просил. Всё в рамках доследственной проверки, официально.
Ещё через два дня раздался тот самый, решающий звонок, которого они оба ждали с замиранием сердца. Лена и Дмитрий замерли, слушая сухой, бесстрастный голос криминалиста, которого знакомый полицейский привлёк к делу.
— ДНК совпало на все сто процентов, — сообщил эксперт. — На предоставленных вами окурках с места гибели гражданина Громова обнаружена слюна, идентичная образцам Ветрова. Господин Ветров, без сомнения, находился там, на месте преступления. Это не обсуждается.
Дмитрий многозначительно посмотрел на Елену, и в его глазах вспыхнул холодный азарт. Он ответил в трубку, стараясь говорить ровно:
— Пока ничего не регистрируй официально, не поднимай шума. Просто подшей этот отчёт в архивное дело Громова. Пусть себе тихонечко лежит, ждёт своего часа. Ветров скоро сам даст нам законный повод его открыть. Поверь мне на слово.
Лена, услышав это, закрыла глаза и судорожно выдохнула, пытаясь справиться с бурей эмоций внутри. Окурки и слюна доказывали, что Ветров тогда солгал насчёт своего алиби, но этого было слишком мало для прямого обвинения в убийстве. Нужно было найти что-то более весомое, что связало бы его присутствие в лесу с самим моментом выстрела. Поэтому Дмитрий продолжал копать дальше, методично и безжалостно. Он снова созвонился со своим надёжным человеком, на этот раз под видом личного поручения самого Ветрова, и запросил повторную, детальную баллистическую экспертизу по одежде погибшего.
Знакомый полицейский, уже втянутый в их игру, отзвонился через день и сообщил:
— Достал я куртку Громова. Её уже, считай, в утиль списали, в опись на уничтожение подали, еле успел из мешка вытащить. Слушай, тут такое дело… Я накинул её на манекен и посмотрел входное отверстие под лупой. Ни копоти, ни ожога вокруг дырки. Представляешь? Стреляли явно не в упор. Минимум с двух, а то и трёх метров.
Дмитрий снова бросил быстрый, предупреждающий взгляд на замершую Лену. Девушка даже боялась дышать, чтобы не спугнуть удачу.
— Зафиксируй это документально, но тихо, по-нашему, без лишней огласки, — приказал Орлов, понизив голос почти до шёпота.
— Сделаю, не переживай, — пообещал полицейский, а затем в его голосе послышалось лёгкое сомнение. — Ты вообще уверен, что Ветров хочет всё это знать? Ты врубаешься, это же… это же всё его дело с ног на голову переворачивает. Тут уже пахнет не перестраховкой, а прямой подставой.
— Борис Маркелович желает иметь полную, стопроцентную ясность по всем вопросам, — с ледяным, почти издевательским спокойствием соврал юрист. — Он заплатил мне за чистоту документации. Вот я и обеспечиваю эту чистоту. Продолжай в том же духе. Закажи ещё фотосовмещение по старым снимкам с места происшествия. Пусть эксперт рассчитает мне точный угол выстрела. Шеф хочет быть готовым к любым неожиданностям заранее, чтобы обезопасить себя на будущее.
— Понял, босс. Сделаем, — знакомый сотрудник явно успокоился, приняв это за обычную паранойю богатого клиента.
Когда связь прервалась, Лена, не в силах больше сдерживать волнение, порывисто сжала пальцы его здоровой руки. Дмитрий, чуть поморщившись от её железной хватки, ободряюще и тепло улыбнулся ей и легонько подмигнул, давая понять, что всё идёт по плану.
Лена понемногу привыкала к новому, почти нормальному ритму жизни в городе. Пока она готовила нехитрый обед на кухне, Дмитрий сидел за столом, рассеянно листая ленту новостей в своём телефоне.
— Иди-ка взгляни на это, — вдруг позвал он и повернул экран к ней.
В коротком, наспех смонтированном ролике, выложенном на официальном канале предприятия, её отчим, Борис Ветров, важно расхаживал на фоне огромных цехов. Выглядел он уверенно, властно и самодовольно, как паук, расправивший свои сети. Диктор за кадром торжественно объявлял, что на комбинате в ближайшие дни состоится закрытая встреча с ключевыми инвесторами, на которой будет сделано эпохальное заявление о полной смене структуры собственности.
— Он хочет одним ударом покончить с вопросом о наследстве твоего отца, — мрачно пояснил Дмитрий, откладывая телефон в сторону. — Завтра он планирует объявить себя единоличным и безальтернативным хозяином компании. Публично.
Лена почувствовала, как от этих слов внутри всё похолодело и сжалось в тугой комок. Ветров вёл себя так, будто её — законной и единственной наследницы — никогда не существовало на свете, будто она по-прежнему сгинула где-то на зоне, не представляя никакой угрозы.
— Мы пойдём на эту встречу вместе? — спросила она, глядя ему прямо в глаза, и в её голосе не было сомнения, только сталь.
— Только так, — Дмитрий смотрел на неё прямо, честно и уверенно. — Теперь я не просто твой адвокат, Елена Ивановна. Я теперь отвечаю за тебя головой. И за справедливость тоже.
За эти несколько дней, проведённых в его скромной квартире, между ними возникло то самое редкое, ничем не омрачённое доверие, которого девушке так отчаянно не хватало все эти долгие, мучительные годы. Дмитрий не смотрел на неё как на неудачницу или беглую преступницу. Он относился к ней как к равной, разговаривал как с умным, взрослым человеком, помогал адаптироваться к мирной жизни, от которой она давно отвыкла. Накануне решающего дня он принёс для неё большую сумку с одеждой — элегантные брюки и строгий деловой пиджак. Он заранее съездил в магазин и, понадеявшись на свой глазомер, угадал с размером идеально.
— Надень это завтра, — сказал он, протягивая ей вещи. — Ты не беженка и не преступница. Ты — хозяйка своей собственной жизни. И завтра все это увидят.
Тогда Лена подошла к столу, где лежала собранная и подшитая папка с документами. Это были долгожданные результаты дополнительных экспертиз, которые по цепочке передал их знакомый полицейский.
— Ты осознаёшь, что рискуешь решительно всем из-за меня, Дмитрий? — тихо спросила она, не оборачиваясь. — Карьерой, будущим, может быть, даже свободой.
— А ты осознаёшь, что рисковала жизнью, когда тащила меня на себе через вонючее болото? — в тон ей ответил он, подходя ближе. — Мы теперь с тобой, Лена, одна команда. И мы выиграем эту битву.
Девушка почувствовала, как от его уверенности по спине разливается приятное тепло. Завтра им предстоял их последний, решающий бой с прошлым. И она знала твёрдо: с этим человеком, стоящим рядом, ей нечего бояться. Она медленно прислонилась головой к его широкому плечу, и Дмитрий, помедлив секунду, уверенно обнял её за талию здоровой рукой, прижимая к себе.
Охрана на входе в актовый зал, облачённая в строгую чёрную форму, уважительно кивнула подошедшему к дверям молодому мужчине, безошибочно узнав в нём личного юриста самого Ветрова. На гипс и перевязь посмотрели с понимающим сочувствием, не задавая лишних вопросов — мало ли что случается с людьми в командировках. Дмитрий прошёл внутрь быстрым, уверенным шагом, а за его спиной, стараясь держаться в тени и не привлекать излишнего внимания, следовала Елена. В новом, с иголочки костюме, с аккуратно уложенными волосами и спокойным, сосредоточенным лицом она выглядела не как беглянка из колонии, а как крупный деловой партнёр или важный инвестор.
В зале стоял приглушённый, напряжённый гул. Во главе длинного стола, раздувшись от собственной значимости и чувства полной безнаказанности, Ветров заканчивал свою пламенную речь перед собравшимися акционерами. Он картинно разводил руками, улыбался в объективы камер и слащавым голосом обещал баснословные прибыли и вечное процветание комбината под его единоличным и мудрым началом.
Заметив вошедших в зал, он недовольно поморщился и коротким, властным жестом указал Дмитрию на свободное кресло в первом ряду, не желая прерывать своё выступление.
— Опаздываешь, — процедил он сквозь зубы, едва шевеля губами, но тут его цепкий взгляд скользнул за спину юриста. Сытая, самодовольная улыбка Ветрова медленно, словно подтаявший воск, сползла с его лица. Рот нелепо приоткрылся, а глаза округлились. Он на мгновение запнулся на полуслове, будто увидел привидение в ярком свете софитов.
— Я как раз вовремя, Борис Маркелович, — ровным, хорошо поставленным и ледяным голосом произнёс молодой юрист, выходя в центр зала и привлекая к себе всеобщее внимание. — Господа, я прошу прощения, что прерываю эту вдохновенную речь, но я привёл с собой человека, который имеет право голоса здесь гораздо больше, чем господин Ветров. Позвольте представить вам единственную законную наследницу компании «Северлеспром» — Елену Ивановну Громову. — Он выдержал театральную паузу и добавил, чеканя каждое слово: — Всё, что вам здесь только что с таким апломбом изложил господин Ветров, — это чистейшей воды фикция, наглая ложь и попытка мошенничества в особо крупном размере.
Зал недоверчиво загудел, словно потревоженный улей. Инвесторы начали возбуждённо переглядываться и взволнованно шептаться, с интересом разглядывая незнакомку в строгом костюме. Ветров первым сумел справиться с замешательством и взял себя в руки. Он с силой ударил ладонью по полированной столешнице, пытаясь грубой силой вернуть утраченный контроль над ситуацией.
— Что за чушь ты несёшь, Орлов? — повысил он голос до почти истеричного крика. — Какая, к чёрту, наследница? Вы что, все ослепли? Эта девица — беглая уголовница, рецидивистка! Её место за решёткой, а не на деловой встрече! Немедленно вызовите охрану!
Елена, не обращая внимания на его крик, сделала один твёрдый, спокойный шаг вперёд, выходя из-за спины Дмитрия прямо в свет прожекторов. Она смотрела на отчима без прежнего страха в глазах, с той самой холодной, ледяной решимостью, которая когда-то помогла ей выжить в глухой тайге.
— Это ты убил моего отца, Борис, — её голос, чистый и отчётливый, прозвучал негромко, но в наступившей мёртвой тишине его услышал каждый присутствующий. — Я была там. Я — живой свидетель того, что ты хладнокровно застрелил Петра Громова. Ты думал, что раз и навсегда избавился от меня, подставив и отправив за решётку по ложному обвинению. Но правда, как бы ты ни старался, всегда выходит наружу. Рано или поздно.
Ветров театрально расхохотался, громко и наигранно, оглядывая зал и ища поддержки среди растерянных лиц инвесторов.
— Вы слышите этот бред, уважаемые господа? — он развёл руками в стороны, изображая крайнюю степень недоумения. — Какая-то сумасшедшая девочка с больной фантазией. У неё, видите ли, помутился рассудок от горя, лишений и наркотиков! Я же её, сироту, к себе в дом взял, а она… Никакой веры её словам быть не может!
Дмитрий, сохраняя на лице ледяное, непроницаемое выражение, медленно поднял вверх объёмистую папку с документами, дожидаясь, когда стихнет шум.
— Как юрист, господа, я привык оперировать в своей работе не истериками и не фантазиями, а голыми фактами, — отчеканил он, подчёркнуто спокойно расстёгивая застёжки папки. — Вот здесь, в этой папке, лежат результаты трёх независимых экспертиз. — Он начал перечислять, загибая пальцы здоровой руки. — Во-первых, заключение ДНК-экспертизы по окуркам, найденным на месте гибели Петра Громова. Они неопровержимо доказывают, что Борис Ветров находился на месте преступления в момент смерти партнёра. Во-вторых, заключение повторной баллистической экспертизы одежды потерпевшего, которое с вероятностью 99,9% подтверждает, что роковой выстрел был произведён не в упор, как утверждала первая, купленная экспертиза, а с расстояния нескольких метров. И наконец, — он не спеша извлёк из папки самые важные листы, — вот оригиналы документов, раскрывающих истинный мотив этого чудовищного преступления — поэтапный и незаконный захват бизнеса Петра Громова.
По рядам инвесторов словно пронеслась волна возмущения. Один за другим они начинали возбуждённо вставать со своих мест и громко, не стесняясь в выражениях, заявляли об отказе иметь какие-либо дела с человеком, на руках которого, как теперь выяснилось, свежая кровь.
Ветров побагровел, его лицо налилось нездоровой, синюшной краснотой. Он затравленно огляделся по сторонам и закричал своей личной охране, топнув ногой от бессильной злобы:
— Чего вы, идиоты, вылупились?! Хватайте их обоих! Живо! Выведите этих мошенников и провокаторов вон! Они опасны, они могут наброситься на людей!
Охранники нехотя двинулись было к героям, но в этот самый момент тяжёлые двери в зал снова с грохотом распахнулись. Внутрь стремительно вошли полицейские в бронежилетах во главе со следователем, который сразу же направился к месту, где метался по сцене взбешённый и растерянный бизнесмен.
— Борис Ветров, вы арестованы, — громко, на весь зал, объявил следователь, зачитывая ордер. — Прошу без лишних сцен проследовать с нами в управление для предъявления официальных обвинений в убийстве, мошенничестве и фальсификации улик.
Охрана мгновенно попятилась, убирая руки за спину и делая вид, что её здесь никогда и не было. Когда на запястьях отчима с характерным щелчком защёлкнулись холодные наручники, Елена почувствовала, как на её плечо опустилась тёплая, надёжная ладонь Дмитрия. Она повернула голову и увидела в его глазах победную, счастливую радость и безмерное облегчение. Больше не нужно было бежать. Всё кончено.
Больше полугода пролетело в бесконечных, изматывающих разъездах по судам и следственным кабинетам. Для Дмитрия это время стало жёсткой проверкой на профессиональную стойкость, а для Елены — долгим и мучительным путём к самой себе, к восстановлению поруганного имени.
Молодому юристу удалось разыскать того самого оперуполномоченного, который когда-то, по приказу Ветрова, подкинул Лене запрещённые вещества, за что она и получила свой первый срок в колонии. Оказавшись под давлением неопровержимых улик и боясь сесть на скамью подсудимых самому, оперативник раскололся. Он дал чистосердечное признание и рассказал, как выполнял личное и хорошо оплаченное распоряжение Ветрова, который пообещал ему за это стремительный карьерный рост. После этого признания старое уголовное дело против Елены рассыпалось в прах, как карточный домик. Суд официально и публично снял с Громовой все обвинения, полностью реабилитировав её и восстановив в гражданских правах.
Параллельно с этим шла не менее ожесточённая борьба за судьбу лесокомбината. Как только обвинительный приговор в отношении Елены был отменён, Дмитрий инициировал судебный процесс по признанию всех крупных сделок, совершённых Ветровым от имени компании, недействительными. Инвесторы, которые прекрасно умели считать деньги, быстро сообразили, в чью сторону отныне дует ветер перемен, и сами проголосовали за возвращение законной наследницы на пост руководителя. Елена Ивановна Громова вошла в свой просторный кабинет в здании правления не как беглянка, пробирающаяся с чёрного хода, а как полноправная и желанная хозяйка, чувствуя за спиной надёжное плечо своего спасителя и верного союзника — юриста Дмитрия Орлова.
Самым трудным и душещипательным шагом стало возвращение в родительский дом, где всё это время запертой сидела её мать. Клавдия Петровна за эти годы превратилась в затворницу. Тяжёлый, изматывающий недуг практически лишил её возможности самостоятельно выходить на улицу и радоваться жизни. Второй муж, Борис Ветров, стал её единственным окном в большой мир. Он искусно, годами манипулировал её беспомощностью, внушая день за днём, что дочь опозорила память отца и сама не хочет видеть мать.
В день долгожданного суда над Ветровым в гостиной дома установили оборудование для видеосвязи, чтобы мать могла присутствовать на процессе удалённо. Женщина сидела в глубоком кожаном кресле, бледная и осунувшаяся, но с неожиданно решительно сжатыми губами. Когда на большом экране появилось сначала растерянное, а затем злобное лицо негодяя, она долго, молча смотрела на него, словно впервые в жизни видела этого человека без привычной маски добропорядочного семьянина.
— Я тебе верила, Борис. Больше, чем следовало. И больше, чем самой себе, — её голос, сначала тихий и надтреснутый от болезни, постепенно окреп и зазвучал на весь зал заседаний. — Ты пользовался моей болезнью, моей беспомощностью, чтобы беспрепятственно отравлять мне уши ложью о моей единственной дочери. Ты убил Петра, а потом решил, что имеешь право безнаказанно распоряжаться нашими судьбами, нашими жизнями и нашей компанией.
Ветров, бледный как полотно, попытался что-то крикнуть в ответ в своё оправдание, но Клавдия Петровна, собрав всю свою волю в кулак, властным, ледяным жестом оборвала его.
— Молчи! Не смей открывать свой поганый рот в моём доме! — пронзительно выкрикнула она. — Ты трус, подлец и хладнокровный убийца. Я прошу суд назначить этому чудовищу самое суровое наказание, предусмотренное законом. Пусть он проведёт остаток своих жалких дней именно там, куда по его же лживой наводке чуть было не угодила моя дочь.
Когда экран видеосвязи погас, в комнате воцарилась звенящая, долгая тишина. Лена медленно подошла к матери и, не говоря ни слова, опустилась на колени прямо перед её креслом. Клавдия Петровна, всхлипнув, с трудом наклонилась вперёд и дрожащими, исхудавшими руками обняла дочь за плечи, прижимая к себе так крепко, будто боялась потерять снова. Они долго плакали вместе — мать и дочь, которых злой и расчётливый человек пытался разлучить навсегда. Дмитрий тактично остался стоять у двери, не желая мешать их тихому, святому примирению.
Через месяц, когда в небольшом палисаднике перед домом уже дружно зацвели яблони, все трое мирно сидели на уютной веранде. Клавдия Петровна выглядела заметно лучше и бодрее, щёки её порозовели, а в глазах впервые за долгие годы появился живой, осмысленный интерес к жизни. Она долго, с тёплой улыбкой, наблюдала за тем, как её дочь Лена и Дмитрий вместе разбирают какие-то рабочие бумаги, то и дело переглядываясь и обмениваясь лёгкими, едва заметными улыбками.
— Подойдите-ка ко мне, мои дорогие, — негромко, но внятно позвала она обоих.
Когда они послушно встали рядом с её креслом, мать взяла их руки и мягко, но крепко соединила в своей одной ладони.
— Жизнь обошлась с нами, девочка моя, очень жестоко, — начала она тихим, проникновенным голосом. — Но она же подарила нам шанс всё исправить, вычеркнуть прошлое и начать сначала. Тебе, Дмитрий, я благодарна до конца своих дней. Ты не просто вернул мне дочь, ты вернул и нашей фамилии честь и доброе имя. Я вижу, как бьются ваши сердца. Они бьются в унисон. Я не буду вам мешать. Я благословляю вас. Берегите друг друга, что бы ни случилось в этой жизни. Она коротка, чтобы тратить её на ссоры и недоверие.
Елена, чувствуя, как к горлу подступает тёплый комок счастья, медленно прислонилась головой к широкому плечу Дмитрия, вдыхая знакомый, успокаивающий запах его одеколона. Все тяжёлые испытания, выпавшие на её долю, наконец-то закончились. Где-то там, далеко позади, остались тайга, болото, страх и несправедливость.
Впереди у них с Дмитрием была длинная, совершенно новая жизнь. Честная, светлая и, как ей сейчас казалось, невероятно многообещающая.