Утром 5 мая 1918 года в городе Верном на одну улицу должны были выйти два шествия. Одно несло иконы и пело «Христос воскресе». Другое несло красные флаги и пело «Интернационал». Это была Пасха — первая Пасха при советской власти.
Во главе крестного хода шёл тридцативосьмилетний священник в облачении. Через несколько минут он будет стоять на коленях между двумя толпами и просить их остановиться. Ещё через несколько минут он будет мёртв.
Но до этой минуты — целая жизнь. И её стоит рассказать.
Белая Русь
Евстафий Малаховский родился 29 марта 1880 года в селе Неведро Невельского уезда Витебской губернии — в той Белой Руси, где приходской священник был такой же частью пейзажа, как мельница или колодец. Дед его, Кузьма Алексеевич, служил в этом же селе. Отец, Владимир Кузьмич, был сначала учителем при отце, потом псаломщиком, потом священником. Мать — Ольга Григорьевна — родила восьмерых детей и умерла рано, в 1902 году; в некрологе её назвали «преданной женою, любвеобильной матерью и труженицей в своём доме».
Евстафий был в семье старшим. В семнадцать лет окончил Полоцкое духовное училище, потом три года Витебской семинарии, потом четыре года учительствовал в сельских школах — Гродненская губерния, Витебская губерния. Обычная биография обычного семинариста, каких в Российской империи были тысячи: ровная, заранее расчерченная.
А потом он уехал в Туркестан. В декабре 1904 года.
Туркестан
Туда не ехали за карьерой. Туркестанская епархия была учреждена всего за тридцать с небольшим лет до этого — в 1871 году. Огромная, размером с Европу, малонаселённая русскими, разреженная мусульманским миром, с горами, степями, далёкими сёлами, в которых раз в полгода появлялся приезжий батюшка.
В мае 1905 года епископ Туркестанский Паисий рукоположил псаломщика Евстафия Малаховского во диакона, а на следующий день — во иерея. Двадцатипятилетний священник получил приход в селе Карабулак. Потом был Верный — Софийская церковь, Покровская, — потом сёла Лепсинского уезда, потом станица Лепсинская, потом разъездной священник Пишпекского округа, потом Теплоключинское, потом Покровское на южном берегу Иссык-Куля. Шесть переводов за десять лет.
Что-то в этой биографии настораживает. Так часто перебрасывают человека, который не очень умеет закрепиться на одном месте.
Что он сам о себе рассказал
В 1909 году в «Туркестанских епархиальных ведомостях» появился текст, написанный самим отцом Евстафием. Не статья, не проповедь — что-то вроде открытого письма. Он рассказывал о себе.
«В начале моего служения Церкви Божией я был назначен священником в одно небольшое село. Будучи молод летами и совершенно не зная жизни, я сразу попал, что называется, в тёплую компанию. Вся имевшаяся в селе и окружности деревенская интеллигенция, не исключая и дам, пьянствовала почти напропалую. Соберутся, бывало, и не знают, о чём говорить, пока не появится на столе водка…»
Дальше — без украшений. Слух дошёл до архиерея. Архиерей перевёл молодого батюшку на псаломщическую вакансию, без запрета в служении, но с понижением. Батюшка поехал на новое место один, без семьи, и в одиночестве запил снова.
А потом случилось то, о чём он не стал рассказывать подробно. Он только описал внешнюю сторону: вернулся вечером со всенощной на приписном приходе, что-то с ним произошло — что именно, он умолчал, — поднял с постели соседа-настоятеля и исповедался, наконец, в грехе пьянства. После этой исповеди он стал другим человеком.
Только через несколько лет он узнал, что в ту ночь его тёща послала телеграмму отцу Иоанну Кронштадтскому с просьбой помолиться о немощном зяте.
Дальше отец Евстафий до конца жизни создавал в своих приходах общества трезвости. Писал в епархиальные ведомости статьи — настойчивые, въедливые, с цифрами — и предлагал ввести в Туркестане «сухой закон»: чтобы переселенцы не спивались, чтобы мусульманское население не презирало русских как пьяниц. Эти статьи можно прочесть и сегодня. Они написаны человеком, который точно знает, о чём пишет.
Это была первая его смерть — и первое его воскресение. Без этого нельзя понять то, что произошло потом.
1916. Покровское
Летом 1916 года в Семиречье вспыхнуло восстание. Причин было много, и все они были настоящие: указ о мобилизации коренного населения на тыловые работы, накопившаяся за десятилетия обида за изъятые под русские поселения земли, военное время, слухи, агитация. Восстание было подавлено страшно, и в Кыргызстане его до сих пор помнят как национальную катастрофу — Үркүн, исход. Но это видно сегодня, с расстояния. А тогда, в августе 1916 года, в селе Покровском на южном берегу Иссык-Куля, отец Евстафий Малаховский видел одну сторону этой катастрофы — свою.
Он стоял в селе, где не было мужчин: одни на фронте, другие в полях. В селе оставались женщины, дети и он. По окрестным сёлам уже шла резня, к которой никто не был готов и от которой некуда было бежать. Через несколько дней он напишет благочинному рапорт. Этот рапорт стоит того, чтобы прочитать его собственными глазами; здесь приведу только то, что нужно для нашей истории.
Утром 11 августа отец Евстафий велел звонить в колокол. Народ стал собираться в храм. На холмах вокруг села показались всадники с флажками — тысячи. В храме отец Евстафий начал служить акафист Покрову Пресвятой Богородицы. «За общим рыданием не было слышно слов акафиста». Понимая, что исповедовать поодиночке невозможно, он объявил общую исповедь. Прочитал разрешительную молитву. Причастил всех запасными Дарами. Свою семью — жену и маленьких детей — поставил у иконы Богородицы.
Четыре дня село держалось. На баррикадах стояли три казака с винтовками, один техник с охотничьим ружьём и десяток мальчишек. В кузницах отливали пули из самоварной меди — когда кончился свинец. В храме шла непрерывная молитва. По улицам носили иконы и пели «Заступнице усердная». Отец Евстафий не спал четыре ночи: ходил по селу, исповедовал раненых, причащал умирающих, уговаривал не дремать на постах.
Вечером 14 августа подошла дружина из Пржевальска — шестьдесят пять человек. Стало понятно, что село не удержать и что единственный шанс — ночью уйти обозом в город. Тридцать пять вёрст по дороге, на которой уже лежали мёртвые.
В храме отслужили всенощную Успению Богородицы. Отец Евстафий взял с престола антиминс и Святые Дары, положил их себе на грудь под облачение и сказал диакону: «Если меня убьют, пусть он снимет их с меня».
Потом сел на козлы первой подводы. В тележке за ним, прижавшись друг к другу, дремали его дети. Он сотворил мысленно молитву Богородице и благословил весь обоз. И они тронулись.
Они доехали. Все семьсот подвод, без единой потери. Литургию в день Успения служили уже в Пржевальске.
В Покровском выживший пленник потом рассказал: когда нападавшие на следующее утро пришли к селу и обнаружили, что оно пусто, они нашли своих часовых на дороге — двадцать человек. Часовые спали так крепко, что не услышали обоза в семьсот подвод, растянувшийся на десять вёрст. Их убили свои же — за то, что упустили село.
В рапорте благочинному отец Евстафий написал коротко: «Над нами явно совершилось чудо».
А ещё он написал так: «Наказал нас Господь, но смерти не предал».
1918. Верный
Покровское было сожжено дотла. Храм сгорел. Отца Евстафия перевели сначала в Андижанский уезд, потом в Черняевский, потом, наконец, в станицу Надеждинскую под самым Верным — в Покровский храм. Это был его последний приход.
Он застал там революцию.
Что происходило в Туркестане в 1917–1918 годах — отдельная и очень тёмная история. Советская власть установилась в Ташкенте в ноябре 1917-го, в Верном — в марте 1918-го. К весне новая власть уже чувствовала себя хозяином и начала размечать пространство по-своему: своими праздниками, своими шествиями, своими календарями.
5 мая 1918 года по новому стилю было Светлое Христово Воскресение. И на тот же день в Верном была назначена советская демонстрация — то ли первомайская с переносом, то ли специально подгаданная. Это была обычная практика 1918 года: ставить митинги на церковные праздники, чтобы показать, чьи теперь улицы.
Так оно и вышло — на одной улице. Пасхальный крестный ход, во главе которого шёл отец Евстафий, встретился с революционной колонной.
Что случилось в эту минуту — мы знаем плохо. Известно, что началась драка. Известно, что началась стрельба. Известно, что отец Евстафий стоял на коленях между двумя толпами и умолял их остановиться, напоминая, что все они принадлежат к одному народу и одной вере. Известно, что он был убит.
Так и закончилась эта история. Человек, который дважды в жизни шёл во главе процессии навстречу смерти. Один раз — с антиминсом на груди, среди ночи, по дороге, усеянной мёртвыми, — он вывел семьсот подвод, и не погиб ни один человек. Второй раз — при свете весеннего дня, на пасхальной улице своего города, — он не вывел никого, и погиб сам.
Эпилог
Ему было тридцать восемь лет.
Младший брат его, священник Георгий Малаховский, служивший в Пржевальске, был арестован в 1930 году и умер в 1931-м; обстоятельств его смерти мы не знаем. Отец, священник Владимир Кузьмич Малаховский, до 1918 года служил в селе Лесковичи Полоцкого уезда; что стало с ним дальше — тоже не знаем. Восемь детей, выросших в его доме, исчезают из истории один за другим, как гаснущие окна.
В августе 2000 года священномученик Евстафий Малаховский был прославлен в Соборе новомучеников и исповедников Российских.
24 февраля 2022 года в городе Есик — это бывшая станица Надеждинская, последний приход отца Евстафия, — на стене Покровского храма открыли мемориальную доску. Митрополит Александр и епископ Даниил сняли с неё белое покрывало, окропили святой водой. Прихожане пели тропарь.
Тот же храм. Тот же Покров.
Тот же, под которым он стоял в августе 1916 года с антиминсом на груди.
Место захоронения неизвестно. Фотографии не сохранилось.