САНКТ-ПЕТЕРБУРГ,
ВТОРНИК, 23 ЯНВАРЯ 2024 ГОДА
Света работала по вторникам до девяти. Виктор знал это, потому что ходил в кафе «Балтика» на Таврической каждый вторник с ноября, садился у окна и заказывал чай с лимоном за сто шестьдесят рублей. Иногда брал сырник, если Света предлагала. Она всегда предлагала.
Кафе было маленькое, на восемь столиков, с клеёнчатыми скатертями в клетку и меню, написанным мелом на чёрной доске у входа. Света носила фартук поверх свитера и собирала волосы в низкий хвост. Волосы были русые, длинные, ниже лопаток. Когда она наклонялась убрать тарелку, хвост падал ей на плечо, и она перекидывала его назад одним движением, не думая.
Виктор смотрел на это движение каждый вторник. Оно было чарующим.
В ноябре он пришёл первый раз и сел не у окна, а у стены, рядом с вешалкой. Света подошла, положила меню, сказала: «Добрый вечер, я Света, готовы заказывать или подождёте?» Он подождал. Она вернулась через три минуты, и он заказал чай.
Потом он пересел к окну, потому что оттуда видно было, как она ходит между столиками, и какие у неё руки, когда она несёт поднос. Тонкие запястья, без часов, без браслетов. На левой руке маленький ожог у большого пальца, старый, розовый. Она не стеснялась его.
В декабре он стал замечать, как она улыбается. Не всем одинаково. Семейной паре с ребёнком она улыбалась широко, с наклоном головы. Мужчине в пальто, который приходил по четвергам и читал газету, кивала коротко, без улыбки, а Виктору она улыбалась тихо, чуть прикрыв рот ладонью, как будто не была уверена, что имеет право.
Вот так.
Он не торопился. С Мариной он торопился, и из-за этого всё вышло хуже, чем могло. Платье было не по размеру, "порция" слишком большая, и она уснула раньше, чем он закончил причёсывать ей волосы. С Мариной он учился. Со Светой он будет делать правильно.
Платье он купил в комиссионке на Садовой, не в той, где покупал для Марины, а в другой, через два дома, которая открылась в декабре. Платье было кремовое, из плотного шёлка, середина семидесятых, с высоким воротником и рядом мелких пуговиц на спине. Продавщица сказала, что оно привезено из Тбилиси, из чьего-то сундука, и ни разу не надето. Виктор заплатил четыре тысячи восемьсот и попросил завернуть в бумагу, не в пакет.
Размер он знал. Света была ростом сто шестьдесят восемь, размер сорок четвёртый. Он определил это в декабре, когда она повесила свою куртку на вешалку рядом с его пальто, и он, уходя, посмотрел на ярлычок. «Zolla, 44, M». Куртка была синяя, стёганая, с капюшоном. Пахла чем-то цветочным, может быть, фиалкой.
Фиалка ей идёт. Но лаванда подошла бы лучше.
Во вторник, двадцать третьего, он пришёл в кафе в шесть, как обычно. Света была за стойкой, протирала чашки. На ней был бордовый свитер с закатанными рукавами, волосы в хвосте, ожог на руке. И всё то же движение, когда хвост падал на плечо.
— Здравствуйте, Виктор. Вам как обычно?
— Да, пожалуйста. И сырник, если остались.
— Один остался. Вам повезло.
Она улыбнулась. Тихо, прикрыв рот ладонью.
Виктор сидел у окна и пил чай. На улице шёл снег, и свет фонаря на углу дрожал в стекле. В кафе было ещё двое: женщина в очках, которая что-то писала в ноутбук, и старик с газетой, не четверговый, другой, в коричневом пиджаке. К половине восьмого оба ушли.
Света подошла убрать чашку.
— Виктор, мы через полтора часа закрываемся. Вам ещё что-нибудь?
— Нет, спасибо. Я, пожалуй, пойду. Света, можно вас попросить?
— Конечно.
— У меня в мастерской зеркало, которое я реставрирую. Старинное, очень красивое. Я хотел бы, чтобы вы его увидели. Мне важно мнение человека, который понимает красивые вещи.
Света засмеялась, коротко, смущённо.
— Я не разбираюсь в зеркалах.
— Вам и не нужно разбираться. Нужно просто посмотреть и сказать, что вы видите. Я живу рядом, на Таврической, десять минут пешком. Заглянете на чай после смены?
Она помолчала. Виктор ждал. Он знал, что она согласится, потому что он ходил сюда одиннадцать вторников подряд и каждый раз оставлял чаевые ровно сто рублей, говорил «спасибо, Света» и уходил спокойно, ни разу не задержав взгляд дольше, чем нужно.
Доверие строится из повторений.
— Ладно, — сказала она. — Только ненадолго. Мне завтра к десяти.
Квартира была не его. Он снял её в начале января через «Авито», однокомнатную, на втором этаже, с отдельным входом со двора. Хозяйка жила в Москве, и он переводил деньги раз в месяц. Двадцать две тысячи. Виктор заплатил за три месяца вперёд и получил ключи с курьером.
Он готовил квартиру десять дней. Повесил шторы, бежевые, из «Леруа Мерлен». Поставил стол у окна, накрыл скатертью. На столе стояли две чашки, белые, с мелкими розами, которые он нашёл в комиссионке на Литейном за семьсот рублей пара. Рядом с чашками лежала коробочка с чаем «Hyson», зелёный, жасминовый. В ванной он повесил две зубные щётки в одном стакане: его серая, старая, и новая, розовая, из «Магнита». На прикроватном столике поставил рамку, двенадцать на восемнадцать, пустую.
Свечу он зажёг за пять минут до её прихода. Толстую, белую, из «Окей», как в прошлый раз. Поставил на блюдце у кровати. Чайник вскипел, он заварил «Hyson» в обе чашки. В её чашку он добавил содержимое капсулы из пузырька. Капсула была старая, желатин потрескался, и порошок высыпался неровно, часть осталась на пальце. Он стряхнул в чашку и размешал.
В этот раз всего лишь половинка. Она должна уснуть медленно, чтобы он успел.
Света пришла в четверть десятого, в куртке и шарфе, со щеками красными от мороза. Она огляделась, сказала «уютно» и села за стол. Виктор подал ей чашку.
— Красивые, — сказала она, повертев чашку в руках. — Старинные?
— Советские. Ломоносовский завод, семидесятые.
— У моей бабушки были такие. С розами.
— У всех бабушек были такие.
Света засмеялась и отпила. Чай был горячий, и она подула на него, и пар пошёл ей на лицо. Волосы она распустила, когда сняла шарф, и они лежали на плечах, русые, тяжёлые.
Виктор сел напротив. Он пил свой чай, без добавки, и смотрел, как она пьёт.
Они говорили минут двадцать. Света рассказывала про кафе, про хозяйку Галину Степановну, которая экономит на салфетках и покупает самые дешёвые, из серой бумаги. Хочет поступить на заочное в кулинарный, но боится, что не потянет. А ещё во дворе кафе живёт кот, который ест только варёную курицу.
Виктор слушал. Он умел слушать. Мать говорила, что слушать - это дар, и что большинство людей не слушают, а ждут, пока собеседник замолчит. Виктор не ждал. Ему нравился её голос, негромкий, чуть хрипловатый, и то, как она водила пальцем по краю чашки, когда подбирала слово.
В девять тридцать пять она зевнула, прикрыв рот рукой.
— Ой, простите. Устала, наверное. День длинный.
— Ничего. Допейте чай.
Она допила. Поставила чашку, посмотрела на него и улыбнулась, уже сонно, с тяжёлыми веками.
— Виктор, вы мне зеркало-то покажете?
— Покажу. Оно в другой комнате. Идёмте.
Он встал, подал ей руку. Она взяла. Рука была тёплая и мягкая, и пальцы уже не держали крепко. Он довёл её до кровати, и она села на край, потому что ноги не держали, и сказала:
— Что-то мне...
— Ложитесь. Вам нужно отдохнуть.
Она легла. Глаза закрылись сами. Дыхание стало ровным, глубоким, через минуту она спала.
Виктор стоял над ней и смотрел. Волосы разлеглись по подушке, как он хотел, вправо, длинные, тяжёлые. Лицо расслабилось, и она стала моложе, может быть, на двадцать, на восемнадцать. Губы были чуть приоткрыты.
Он достал платье из шкафа. Развернул бумагу. Кремовый шёлк лёг ему на руки, скользкий и прохладный. Он расстегнул на ней свитер, аккуратно, пуговицу за пуговицей, потом снял джинсы, сложил на стуле. Надел платье. Воротник лёг ровно, пуговицы на спине он застегнул все, до последней. Платье село хорошо, в плечах немного свободно, но не висело, как на Марине.
Лучше. Гораздо лучше.
Он причесал ей волосы, медленно, деревянным гребнем, который принёс из мастерской. Гребень был буковый, ручной работы, ещё матушкин. Волосы поддавались легко, без колтунов, и ложились гладко, двумя потоками, вдоль плеч.
Помаду он нанёс кисточкой. Maybelline, тон сто тридцать, «Бежевый шёпот». Тот же, что для Марины. Этот тон подходил им обеим.
Потом надел ей кольцо. Золотое, 9-9-9, с гравировкой «Навсегда. В. Л.» Кольцо вошло на безымянный палец левой руки плотно, и Виктор подвигал его, чтобы село ровно. На руке Марины кольцо болталось. У Светы пальцы были тоньше.
Он поправил ей руки, сложил на груди. Отступил на шаг и посмотрел.
Свеча горела на столике, и по стене двигалась тень от рамки. Две чашки стояли рядом, одна пустая, другая с остатком чая. Две зубные щётки в стакане в ванной. Платье кремовое, волосы русые на подушке, и кольцо на безымянном пальце.
Всё было на месте.
Виктор сел на стул и некоторое время сидел тихо, глядя на неё. В квартире не было слышно ничего, кроме её дыхания, которое становилось всё тише.
Теперь ты дома, - сказал он.
Он встал, вымыл свою чашку и протёр стол. Капсулу и пузырёк убрал в карман. Надел пальто и ботинки, свечу оставил, задёрнул шторы. Проверил, что кран в ванной закрыт и что замок на двери работает изнутри. Когда он уйдёт, дверь захлопнется сама.
У порога он обернулся. Света лежала на кровати в кремовом платье, и свет свечи двигался по её лицу. В пустой рамке на столике не было ничего.
Пока не время. Но скоро.
Виктор вышел и тихо закрыл дверь. Замок щёлкнул. Он поднялся по лестнице к лифту, нажал кнопку и стал ждать. Лифт ехал долго, с третьего этажа, с гулом и треском, старый, с деревянной кабиной.
Двери открылись. Виктор вошёл, нажал «1» и, пока кабина ползла вниз, насвистывал.
Глава 12:
Начало: