Анна выдернула из сумки скетчбук, чтобы он не примялся под лямкой, и в эту секунду Тамара Аркадьевна сошла с крыльца — с корзиной мёрзлых яблок наперевес. Объятие получилось длинным. Анна стояла, чуть отвернув плечо со скетчбуком, и смотрела поверх свекровиного воротника на машину, у которой Игорь всё ещё разговаривал с кем-то по телефону, не глядя на дом.
— Анечка, ну ты же замёрзнешь сейчас. Идём, идём, у меня и блины, и рыбка из фольги, и Игорёша мне обещал, что вы хоть в этот раз нормально доедете.
Анна Корецкая, сорок шесть, продуктовый дизайнер, восемнадцать лет в профессии — последние девять в продуктовом, до того графика и вёрстка в полиграфическом холдинге, — приехала на семидесятипятилетие свекрови с горящим проектом для банка и обещанием Игорю выдержать выходные. Скетчбук Moleskine A4 в чёрной обложке торчал из сумки прямо к Тамаре Аркадьевне; та скользнула взглядом по уголку — на доли секунды, по-хозяйски — и тут же повела Анну к двери.
В коридоре пахло рыбой, имбирём, нагретой газовой колонкой. Дача была старая, ещё дедовская, но утеплённая в десятые. Тамара жила тут круглый год.
Игорь зашёл через минуту. Куртку повесил аккуратно, не положил.
— Опоздали, — сказал, не глядя ни на Анну, ни на мать.
— Восемь минут, — отозвалась Тамара. — Я считала.
За ужином Тамара подкладывала Анне рыбу — куски по два, чтобы не отказывалась. Игорь резал хлеб тонко, как режут только в материнской кухне, — мелкими, одинаковыми ломтиками.
— А этот ваш проект, Анечка, надёжный? — спросила Тамара. — Договор-то у вас оформлен?
— Договор есть.
— А ИП — это же на вас все налоги, штрафы, отчётность. Жить на этом — не страшно?
— Не страшно. Я этим живу полтора года.
— Игорёша мой говорит, у вас бывают месяцы без денег.
Анна положила вилку. Подняла глаза на Игоря. Игорь резал хлеб.
— У меня бывает разный месяц, Тамара Аркадьевна. У всех в консалтинге так.
— Нет-нет, ты не подумай. Я как раз в защиту. Я ж по образованию финансист, я понимаю.
Игорь так и не сказал ничего. Анна доела рыбу, не почувствовав вкуса.
В постели она подумала: Игорь рассказывает матери про месяцы без денег. Не «проект сложный», а «без денег». Это сказала Тамара, не он. Значит, такие были слова. Заснула не сразу.
Полгода назад, в июне, она стояла у плиты в их московской трёшке и грела воду для пасты. Ноутбук был открыт на столе, на экране — макет приложения для брокера. Зазвонил телефон, Анна поставила на громкую, чтобы не отвлекаться.
— Анечка, выручай, — Тамара говорила быстро. — У ассоциации нашей бюджета на эту страничку нет. Ты же это умеешь — ну тебе ж час работы. Сделай к выходным, а?
— К выходным — попробую.
— А может, всё-таки до пятницы? Аллочке к собранию надо.
Анна выключила конфорку. Прикинула: одностраничник с адаптивом, формой, баннером и календарём событий — это часов восемнадцать чистой работы. Открыла рот сказать про деньги. Закрыла. Тамара была мать Игоря. Отказывать не получилось.
— До пятницы сделаю.
— Ты золото. Я за тебя свечку поставлю.
Анна положила телефон. Поставила пасту. В ту же ночь села верстать. К двум часам собрала макет, к четырём — адаптив, к утру субботы выложила на хостинг и закрыла ноутбук. Тамара написала «спасибо большое, всё чудесно» — и больше к теме не возвращалась. Анна тогда подумала: ну и ладно. Подумала и забыла, как забывают мелочь.
К одиннадцати утра в субботу Анна сидела на застеклённой веранде. На столе — раскрытый скетчбук, отчёт по интервью пользователей, механический Rotring и второй стакан кофе. До понедельника надо было сдать банку флоу для трёх экранов — авторизация, перевод, ошибка. Она рисовала прямоугольники карандашом, подписывала состояния.
Тамара зашла с термосом, поставила на угол стола, заглянула через плечо.
— Ой, у тебя всё это карандашиками. Как у студентки. Это что, на работу идёт?
— На работу.
— А договор-то есть? Игорёше я сто раз говорила: без договора ничего не делать, потом не докажешь.
Анна перевернула страницу.
— Тамара Аркадьевна, я в этой профессии восемнадцать лет. У меня договор есть. У меня налоги уплачены. У меня заказчик — банк из топ-десятки.
— Ну я ж переживаю. Игорёше сейчас тяжело, ты же видишь.
— Что вижу?
Тамара чуть улыбнулась. Не ответила. Постояла полминуты, глядя на разворот скетчбука сверху, как смотрят бухгалтеры на чужой расчёт. Потом ушла.
Анна осталась с карандашом в руке. «Игорёше сейчас тяжело, ты же видишь» — это говорилось ей не первый раз. Просто раньше — на её собственной кухне, а не на чужой даче.
В два часа стол накрыли в большой комнате. Соседи — Виктор Палыч и Лидия Степановна, оба под семьдесят, в свитерах. Маша с мужем Денисом и детьми — Никите двенадцать, Ксении восемь. Полина, дочь Игоря от первого брака, восемнадцать лет, первый курс МГУ, приехала из общежития с электрички.
Тосты пошли по кругу. Когда дошло до Тамары, та поднялась с бокалом.
— Я скажу одно. У меня двое детей. Я их подняла одна — мужа не стало в восемьдесят пятом, мне тридцать пять было. Игорёша, Машенька — это моё, это моё всё. И теперь у меня внуки, и эта семья, и этот дом. Я благодарю.
Все потянулись чокаться. Анна дотронулась бокалом до Полининой руки.
Лидия Степановна, выпив, обернулась к Тамаре:
— Тамар, я вчера твой сайт смотрела — ну, ассоциации. Красивый, аккуратненький. Кто делал-то?
— А, это нам мальчик один из института сделал. По дружбе. Недорого вышло.
Полина чуть нахмурилась, посмотрела на Анну. Анна ничего не ответила. Полина повернулась к Маше:
— Тёть Маш, ты знаешь, что Анна делает? Она продакт-дизайнер. Она интерфейсы для банков рисует. У меня в группе все на её приложение скидываются.
Маша засмеялась — мягко, почти ласково:
— Полин, ну какая разница, как называется. Главное — кушать что-то приносит.
Полина опустила глаза в тарелку. Анна нашла под столом её ладонь и быстро сжала. Полина в ответ не отняла.
Игорь пил вино медленно, не поднимая взгляда от своей тарелки. Анна посмотрела на него — он не повернул головы.
После обеда она вышла во двор. Было уже темно, фонарь у забора горел жёлтым. Маша вышла следом — в материнском кашемировом пальто, рукав с прорехой.
— Анют, я тебе серьёзно. Игорёша устал. Ты ж видишь — он восьмой месяц на одном окладе сидит. Может, ты подумаешь — что-нибудь поспокойнее? Найм какой-нибудь, со страховкой?
Анна стояла, носком сапога ковыряла слежавшийся снег.
— Маш, откуда ты знаешь про восьмой месяц?
— Так Игорёша рассказывал, мы ж семья. Мама расстраивается.
— А ему ты говорила, что я должна пойти в найм?
— Ну а что? Тебе сорок шесть, ты женщина серьёзная, вам подушку надо собирать.
Анна кивнула — не Маше, а воздуху перед собой. Вернулась в дом первой. Села в комнате на кровать. Посмотрела на скетчбук. Подумала: значит, не только Тамара. И не только Игорь молчит. Это ещё и Маше пересказывают. Это уже не разговор матери с сыном. Это что-то другое.
Около полуночи в дверь её комнаты постучали — два коротких удара костяшкой, как стучат у себя дома, не у чужих. Полина зашла в пижамных штанах и бабушкиной кофте поверх футболки. Села на край кровати, поджав одну ногу.
— Я завтра первой электричкой, в половине седьмого. Не успею с тобой попрощаться.
— Что-то в общежитии?
— Зачёт во вторник. Соседка обещала с конспектом помочь, мне надо вечером сесть.
Анна кивнула. Полина смотрела в пол, потом подняла глаза.
— Анна, ты только не уходи, хорошо?
— В смысле.
— Я слышала вчера. Бабушка с папой на кухне, я за молоком спускалась — они там сидели. Я постояла на лестнице минуту. Папа сказал, что после её юбилея с тобой поговорит. Бабушка сказала — правильно, давно пора. Я ушла обратно, ничего не пила.
Анна посмотрела на её затылок — макушка, как у Игоря, только волосы тоньше.
— Полин, ты с папой говорила?
— Нет. Я не умею с папой такое.
— А со мной умеешь?
— С тобой да.
Полина сидела молча. Потом встала, чтобы уйти, и в дверях обернулась:
— Я тебе писать буду, ладно? Если ты уедешь, я тебе всё равно буду писать.
Анна не ответила. Полина прикрыла дверь — медленно, чтобы не скрипнула петля.
Заснуть не получилось. Около половины третьего она поднялась за водой, в шерстяных носках, без тапок — чтобы не скрипел пол. В коридоре было темно. На кухне горел свет. Дверь была прикрыта, но не до щелчка — рассохлась за тридцать лет, между рамой и косяком — щель в три пальца. Из щели падала жёлтая полоса.
Анна остановилась, не дойдя двух шагов. В руке стакан. Слышно было всё — Тамара говорила своим обычным кухонным голосом, без оглядки, что её можно услышать.
— Не сейчас, мам. После праздника.
— А когда после-то? Игорь, ты восемь месяцев на окладе. У тебя на счёте сколько?
— Триста сорок.
— Триста сорок. У тебя в тридцать пять было больше. Ты понимаешь?
— Понимаю.
— Анна твоя — взрослая женщина. Шесть лет в твоей квартире. Ни прописки, ни отметки. Она тебе подушку собирала?
— Мам, не начинай.
— Я не начинаю. Я говорю — поговори с ней. Пусть пойдёт в найм. С окладом, с белой страховкой. Ей сорок шесть, кто её через пять лет возьмёт? Сейчас надо.
— Я скажу. После твоего юбилея. Я обещал.
— Машеньке я говорила. Она поддерживает. Вы должны быть на одной волне с ней, Игорёша.
— Хорошо, мам. Хорошо.
Анна шагнула назад. В комнату вернулась со стаканом — пустым. Поставила его на тумбочку. Села на край кровати. Посидела так, не шевелясь. Потом легла поверх одеяла, в халате, и пролежала до семи. В семь стало светать.
К десяти утра она спустилась первой, налила себе кофе, села у плиты. Слышала, как наверху Тамара ходит, как открывается дверь к Маше — Маша с детьми ночевала тут же.
Калитка щёлкнула — пришла Лидия Степановна. За ключом от теплицы.
— Тамар, я у тебя вчера компот не забрала. Лето заготовила, у меня места нет, у тебя сложила, теперь забираю по три банки.
— Возьми, возьми. Ключ на крючке.
Лидия не уходила. Сняла пуховик, села к столу. Тамара открыла ноутбук — старый ASUS, тяжёлый, — повернула экраном к Лидии:
— Вот, смотри, я тебе вчера говорила. Сайт нашей ассоциации. Парнишка нам сделал, из института. Аллочка довольна — теперь и календарь, и контакты, и про ветеранов раздел.
Лидия прищурилась:
— Хорошо сделано, аккуратно.
В этот момент в коридоре хлопнула дверь — приехала Алла Григорьевна Зимина, председатель ассоциации, на семь километров от Снегирей. На юбилее в субботу была недолго, не успела поговорить, привезла в воскресенье пирог. Шубу скинула в сенях, в кухню вошла с пирогом в руках:
— Тамар, я тебе яблочный, как ты любишь. Ой, что у вас тут?
— Сайт показываю. Лидке.
Алла поставила пирог на стол, наклонилась к экрану. Поправила очки.
— Тамар, ты что? Это же Анечка делала. Я тебе тогда сразу написала — поблагодари обязательно. Я её фамилию даже в нашем протоколе указала.
Анна Сергеевна стояла у плиты с чашкой. Кофе остывал. Игорь как раз спускался по лестнице — услышал в коридоре голос матери, остановился у входа. Маша в дверях, с детской чашкой и тряпкой, замерла.
Анна поставила свой кофе. Подошла к ноутбуку. Не торопясь скроллила вниз — мимо календаря событий, мимо галереи, мимо контактов. Внизу страницы, в подвале, серым по белому стояли титры, как ставит любой дизайнер на любом сайте: «Дизайн и вёрстка — Анна Корецкая, июнь 2025».
Анна повернула ноутбук к Тамаре.
— Тамара Аркадьевна, это я делала. Бесплатно. В июне. По вашей просьбе.
Тамара села на табурет. Лидия Степановна открыла рот, закрыла. Алла Григорьевна положила руку на плечо Анне — не крепко, скорее как ставят печать.
— Тамар. Ну как же ты так.
Тамара выпрямилась. У неё было лицо женщины, тридцать пять лет одной поднимавшей двоих, — и сейчас впервые за тридцать пять лет это лицо не работало.
— Я забыла, — сказала она. — Я правда забыла. Аня, прости.
Анна не ответила. Закрыла крышку ноутбука. Тамара поднялась и ушла в комнату. Игорь так и стоял в дверях. На него Анна не посмотрела.
Алла Григорьевна не уехала сразу. Налила себе из чайника, пододвинула Анне сахарницу. Анна не взяла.
— Аня, — сказала Алла. — Это не первый раз. Я в две тысячи восьмом принесла Тамаре статью — по химии, мы вместе писали, я фактуру, она перевод. Через месяц Тамара отнесла её в журнал под одной фамилией. Своей. Я тогда ничего не сказала — старая дружба, мы же с НИИ. Я молчала пятнадцать лет. Сейчас при мне второй раз. Я больше молчать не буду.
Анна посмотрела на неё. Алла была невысокая, в синем кардигане, седая короткая стрижка. Глаза светлые, без подсветки.
— Спасибо, — сказала Анна.
— Это вам спасибо. За то, что не промолчали.
Через полчаса Анна поднялась наверх, сложила вещи. Скетчбук — в первую очередь, в сумку, чтобы не забыть.
Маша вызвалась подвезти. На самом деле — Денис. Маша села спереди, дети сзади в наушниках, Анна сбоку, скетчбук на коленях. На М-9 Маша обернулась, поправила ремень.
— Ань, ну ты её знаешь. Она по-своему любит. Она ж старая уже.
— Маш, не сейчас.
— Ну ты не сердись.
— Я не сержусь. Я просто не хочу сейчас сглаживать.
Маша отвернулась. До самой Москвы они молчали. Денис смотрел вперёд. Дети в наушниках смотрели в телефоны.
В пути Анна открыла скетчбук на последней странице — там у неё с прошлого года был лист, куда она вписывала свои поступления и крупные траты. Не Игоревы — свои. Доходы по месяцам. Что отдала на Воронеж сестре. Что заплатила в налоговую. Что перевела за свет. Что — на отпуск, на Полинин ноутбук в августе. Шесть лет общего быта, в её собственных цифрах. Аккуратные столбики. Анна посчитала итог по последнему году и пометила его галочкой.
Высадили её у подъезда. Маша помахала из машины. Анна кивнула, подождала, пока они уедут, и поднялась наверх.
Игорь приехал в десять вечера. Прямо из «Перекрёстка»: пакеты с творогом, кефиром, рыбой в вакууме. Поставил на стол. Куртку — на спинку стула. Анна сидела на кухне, перед ней стакан воды и скетчбук, открытый на последней странице. Игорь увидел.
— Ты считала?
— Я считала. Свои.
Он сел напротив. Не разделся до конца — в свитере поверх рубашки.
— Игорь, у тебя восемь месяцев без премий?
— Да.
— У тебя на счёте триста сорок?
— Да.
— Ты говорил с матерью про мою работу?
— Говорил.
— Ты говорил с Машей?
— Через мать. Не напрямую.
— Ты собирался сказать мне про возврат в найм после её юбилея?
— Да.
Анна налила себе воды. Не пила.
— В позапрошлом году у тебя три месяца не было ничего. Я спросила тебя один раз — ты сказал, что справишься. Я больше не спрашивала. Не пошла к матери, не поехала к Маше, не звонила Полине. Я тоже шесть лет молчала, Игорь. Просто молчала по-другому — не на чужих кухнях.
Игорь молчал.
— В этот раз ты сказал матери. Не мне. Матери. Ты пять раз за эту осень созвонился с Машей и собирал мнение. Ты называл цифры моего счёта матери. Откуда ты их знаешь?
— Ты мне говорила.
— Я тебе говорила. Не Тамаре Аркадьевне.
Игорь провёл ладонью по лицу. Анна смотрела на его ладонь. Ладонь не дрожала. Он был спокоен — той странной спокойностью, какой бывают мужчины, когда понимают, что ничего уже не поправить, и решают не пробовать.
— Ань, мать одна растила. Я ей с двадцати лет всё по телефону. Я не умею иначе.
— Я знаю, что не умеешь. Шесть лет знаю.
— Ты хочешь, чтобы я выбрал?
— Я не хочу, чтобы ты выбирал. Я хочу не быть в списке, который выбирают.
Анна закрыла скетчбук. Поднялась. Подошла к телефону, набрала Леру — подругу со студенчества, та жила на Аэропорте, одна. Лера сказала: приезжай, дверь открыта. Анна собрала рюкзак — паспорт, ноутбук, зарядка, два свитера, скетчбук, Rotring. Из шкафа взяла пальто.
Игорь стоял в коридоре.
— Это надолго?
— Это совсем.
Он не загораживал дверь. Вышел вслед за ней на лестничную площадку, постоял, пока подъехал лифт. В лифт не пошёл.
К полуночи Анна была у Леры — четвёртый этаж без лифта, дверь открыта, на пороге стояла подруга в халате и шерстяных носках.
— Чай?
— Воды.
Лера посторонилась. Анна повесила пальто на крючок, поставила рюкзак у двери. На кухне Лера налила воды из фильтра, поставила перед ней. Не спросила ничего. Села напротив, подняла свою кружку — тоже с водой.
— На сколько?
— На столько, сколько надо. Я сниму на этой неделе.
— Полотенца в шкафу. В комнате гостевой подушка слева, та, что плотнее. Завтра тебе кофе сварю.
Анна кивнула. Спать пошла в одежде, расстегнув только ворот свитера. Скетчбук положила на тумбу рядом, как клала шесть лет в спальне Игоря.
Через семь дней Анна сняла однокомнатную на Соколе — своё, на свой доход, без поручителей. Лера помогла с залогом, чтобы не трогать налоговую подушку. Договор подписала сама, одной рукой.
В четверг она вошла в пустую квартиру. Постелила бельё. Поставила чайник. На стол у окна положила скетчбук, открыла на следующей чистой странице после последнего флоу для банка. Взяла Rotring. Сверху написала дату — одиннадцатое декабря. Под датой — название нового проекта. Отложила карандаш.
На столе рядом со скетчбуком лежал телефон. На экране — непрочитанное сообщение от Полины, отправленное утром: «как обещала». Анна не открыла. Открыла бы — пришлось бы отвечать.
За стеной щёлкнула батарея — первый раз за вечер, нагреваясь.