ЧАСТЬ 2. ЧАС ПЕРЕДЫШКИ.
После разговора с Швецовым Волков поднялся наверх не сразу. Сначала помог ему проверить генераторы — те работали на пределе, масло текло по шлангам с каким-то хлюпающим, болезненным звуком, будто у судна открылось внутреннее кровотечение. Диман молчал, только кивал в ответ на вопросы, и это молчание было тяжелее любых жалоб.
— Иди, командир, — сказал он наконец, вытирая руки ветошью. — Я здесь доделаю. Тебе нужно наверх.
Волков хотел сказать что-то ободряющее — и не смог. Потому что врать не умел, а правда была слишком горькой.
Он вышел в коридор, и ноги сами понесли его к лазарету.
Тело гудело. После погружения прошло уже много часов, но ощущение, что он все еще там, в глубине, не проходило. Голова кружилась, стоило закрыть глаза — и перед ними вставали черная вода, пульсирующие узоры Колокола, шевелящиеся тени. Уши заложило еще на подъеме, и с тех пор он слышал все как сквозь вату — собственные шаги, дыхание, даже голоса. А главное — этот шепот. Он не прекращался ни на секунду.
Волков потер переносицу, пытаясь прогнать наваждение, и толкнул дверь лазарета.
Здесь было светло. Слишком светло после красных ламп коридоров — глазам стало больно. Единственная лампа под потолком горела в полный накал, и в ее резком, белесом свете все выглядело беспощадно реальным: три койки, тумбочка с медикаментами, стул, на котором сидела Анна.
Она не обернулась, когда он вошел. Сидела неподвижно, выпрямив спину, положив руки на колени, и смотрела на лежащего перед ней матроса. Волков успел заметить, как ее взгляд скользит по лицу пациента — изучает, оценивает, фиксирует. Пальцы правой руки, лежащей поверх левой, чуть заметно подрагивали. И еще она кусала щеку изнутри — так делают, когда не уверены в том, что увидят в следующую секунду.
Волков вспомнил, как увидел ее впервые — на палубе, в утепленной ветровке, с капюшоном, накинутым поверх медицинского халата. Тогда она показалась ему потерянной, чужеродной в этой суровой, мужской среде. Чайкой, залетевшей на ледокол. Сейчас чайка превратилась в полевого хирурга в осажденной крепости.
— Как дела, доктор? — спросил он, останавливаясь у двери.
Анна повернулась. Под глазами — тени, губы сжаты, на лбу — испарина.
— Капитан. — Голос ровный, но какой-то надтреснутый, как лед по весне. — Вы вовремя. Мы тут… не справляемся.
— Мы?
— Я, — поправилась она. — Одна я. Санитары тоже… не в лучшей форме.
Она кивнула на три койки.
— Пришлось вколоть им диазепам. Внутримышечно. Чтобы не кричали. — Она поморщилась. — Не помогло. Только затормозило.
Волков подошел ближе.
На первой койке лежал молодой матрос — тот самый, что стрелял на палубе. Его лицо посерело, под глазами залегли черные круги, губы растрескались. Глаза открыты, смотрят в потолок, но не видят. Пальцы перебирают край простыни — быстро, ритмично, как будто считают что-то.
— …не подходи… — бормотал он. — …не подходи ко мне… я слышу… я все слышу…
Рядом — второй, постарше, с сединой в висках. Он не бормотал. Он лежал с закрытыми глазами, сжав кулаки так, что побелели костяшки. Из-под сомкнутых век катились слезы.
— …мама… мамочка… я не хочу…
На третьей — механик из команды Димана, тот, что помогал ему с лебедками. Он сидел, привалившись спиной к стене, и раскачивался вперед-назад. Тихо, монотонно. Ладони, покрытые ржавыми полосами, сжимали простыню так, что ткань трещала.
— …молитесь, — шептал он. — Молитесь, пока не поздно. Он слышит. Он всех слышит.
Волков перевел взгляд на Анну.
— Орлов? — спросил он. — Вы видели Сергея Петровича?
Анна покачала головой.
— Нет. С момента всплытия. Не приходил, не звонил, не жаловался.
— Я тоже его не видел, — сказал Волков. — После того, как мы остановили лебедки… он исчез.
— Может, заперся в каюте.
— Может. — Волков не стал договаривать. Мысль о том, что начальник безопасности, человек с оружием и ПТСР, бродит по судну один — с голосами в голове и, возможно, с пятнами на коже — не добавила спокойствия.
— Доктор, — сказал он, — я…
— Вы устали, капитан, — перебила Анна. — Я вижу. Вы держитесь на адреналине, но он кончится. Когда — не знаю. А когда кончится — вы упадете.
— У меня нет времени падать.
— Поэтому я и говорю: идите отдыхать. — Она встала, подошла к нему. — Не спорьте. Сейчас это единственное, что вы можете сделать для нас. Поспать. Хотя бы два часа. Я разбужу, если что-то случится.
Волков хотел возразить. Открыл рот, закрыл. Потому что она была права. Тело уже не слушалось — руки дрожали, веки слипались, голова гудела так, будто в ней поселился целый улей.
— Два часа, — сказал он.
— Два часа, — повторила Анна. — Я присмотрю.
Она едва заметно, кончиками губ, улыбнулась.
Волков вышел. Дверь за ним закрылась.
Анна осталась одна среди трех бредящих мужчин и тихого, настойчивого шепота из стен.
— Два часа, — прошептала она в пустоту. — Только бы хватило.