Сначала в этом романе слышен не поцелуй, а поезд: железо, пар, вокзал, толпа, чьи-то руки, случайная смерть под колёсами.
И только потом — взгляды, любовь, блеск, бал, Вронский, мучительная красота большого чувства. С возрастом это предупреждение слышно раньше романтики: эта история не будет просто историей страсти. В ней с самого начала стоит машина, которая перемалывает человека, если тот оказался на рельсах чужого порядка.
Мы привыкли говорить: роман о любви.
Конечно, о любви тоже.
В юности такая рамка кажется почти естественной: запретная страсть, мучительный выбор, красивый риск.
Во взрослом чтении она теснеет. Любовь у Толстого не висит в воздухе. Она попадает в общество, где мужчине и женщине за один и тот же поступок выставляют разные счета. Где один может жить дальше, а другая постепенно теряет имя, дом, ребёнка, круг, опору, право на спокойное будущее.
И тогда «Анна Каренина» становится романом не только о том, как женщина полюбила не того мужчину.
А о том, как женщине шаг за шагом закрывают выход.
Вот с этим читать уже больнее.
Тут не получается ни красиво осудить Анну, ни сладко оправдать её до конца.
Она не святая.
Она не только жертва.
Она делает выборы, от которых страдают другие.
Но взрослая читательница слишком хорошо понимает: одно дело — ошибиться в жизни, и совсем другое — жить в мире, где за ошибку женщину медленно выдавливают из человеческого пространства, оставляя рядом только любовь, которая сама не выдерживает такой нагрузки.
Анна входит в роман как человек, который ещё умеет спасать чужой дом
В начале романа это легко упустить: Анна не разрушительница.
Она приезжает в Москву не за страстью, не за приключением, не за бегством. Она приезжает мирить брата с женой. В доме Облонских уже беда: Стива изменил, Долли унижена, дети рядом, семейная ткань расползается. И Анна появляется там как женщина, которая умеет понимать боль другой женщины.
Это легко забыть.
А забывать нельзя.
Толстой сначала показывает её не как роковую любовницу, а как живую, умную, тёплую женщину. Она видит Долли. Не сверху, не формально, не через пустые слова «терпи ради детей». В Анне есть способность к сочувствию, к тонкости, к присутствию. Она умеет войти в чужую комнату так, что там становится чуть легче дышать.
И вот именно такая женщина потом окажется в безвыходности.
Не пустая кокетка.
Не охотница за чужим восхищением.
Не человек без нравственного слуха.
А женщина, которая сама прекрасно понимает цену семейной боли.
От этого её история тяжелее. Если бы Анна была просто легкомысленной разрушительницей, роман читался бы проще. Мы бы закрыли книгу с удобным чувством: получила, что заслужила. Но Толстой не даёт такого дешёвого облегчения. Он показывает женщину, в которой есть доброта, ум, материнство, совесть, способность любить — и всё это не спасает её от катастрофы.
Катастрофа здесь не падает с неба в один день.
Она собирается.
Из встреч.
Из взгляда на балу.
Из невозможности разлюбить.
Из страха перед мужем.
Из тоски по сыну.
Из общественного суда.
Из внутреннего стыда.
Из того, что страсть начинает требовать от неё всей жизни, а общество оставляет ей всё меньше способов эту жизнь удержать.
Из-за этого Анну нельзя читать только как женщину, которая «пошла за любовью». Она пошла за любовью, да. Но дальше выяснилось, что любовь не открыла дверь, а вывела её в коридор, где двери закрывались одна за другой.
Стива изменяет почти без последствий, и в этом весь диагноз
Начало романа с Облонским — не бытовая разминка перед большой трагедией.
Это ключ.
Стива изменил жене с гувернанткой. То есть не где-то в абстрактном мире мужских слабостей, а прямо внутри дома, рядом с детьми, рядом с женой, рядом с женщиной зависимого положения. Он это сделал. Он это знает. Ему неприятно, что всё открылось. Он переживает, суетится, хочет примирения.
Но жизнь Стивы не рушится.
Вот что важно.
Он остаётся обаятельным.
Остаётся своим.
Остаётся человеком, которому улыбаются, помогают, которого принимают, приглашают, кормят, слушают.
Да, дома скандал. Да, Долли страдает. Да, надо что-то уладить. Но сам Стива не выпадает из общества. Его мужская неверность воспринимается почти как неприятность, как слабость, как досадная семейная авария.
А рядом будет Анна, за которой общество пойдёт совсем иначе.
Вот она, двойная бухгалтерия.
Мужчина оступился — и все ищут, как вернуть порядок.
Женщина оступилась — и её постепенно превращают в доказательство собственного нравственного провала.
Можно сколько угодно говорить, что Анна нарушила семейный закон. Да, нарушила. Но роман с самого начала показывает нам: закон этот работает не симметрично. Одни нарушают его и остаются в гостиной. Других за то же самое выставляют за дверь.
И это не мелочь.
Это весь нерв книги.
Толстой не пишет трактат о правах женщин. Он делает сильнее: ставит рядом две семейные катастрофы и показывает разницу последствий. Стива может быть милым, слабым, неправым, немного смешным и всё равно социально сохранённым. Анна может быть умной, глубокой, страдающей, любящей — и всё равно вытолкнутой из гостиной, дома, круга.
Вот тут у взрослой женщины внутри поднимается не литературное восхищение, а резкое несогласие.
Да, не всё лежит на Анне.
Но почему счёт приходит только ей?
Почему мужская распущенность называется слабостью характера, а женская страсть — приговором всей личности?
Почему Долли должна собирать разбитый дом, Стива — продолжать жить, а Анне позже не оставят почти никакого безопасного места?
Вот такие вопросы делают роман живым сегодня.
Мне здесь каждый раз не по себе не от самой страсти, а от того, как быстро живой голос женщины превращают в дело о приличии, где уже важнее дверь гостиной, чем человек за этой дверью.
Не для того, чтобы оправдать всё.
А чтобы не делать вид, будто суд был честным.
Каренин не злодей, и от этого страшнее
Очень легко упростить Каренина.
Сухой муж.
Чиновник.
Машина приличий.
Человек без сердца.
Так читать удобно, но бедно.
Каренин не картонный злодей. В нём есть достоинство, религиозные порывы, способность к великодушию, страшная неловкость живого чувства, привычка жить не сердцем, а формой. Он не бьёт Анну. Не устраивает дешёвых сцен. Не похож на бытового тирана, который каждый день кричит за столом.
И всё равно рядом с ним душно.
Вот что делает роман сильным.
Толстой показывает не злодея, а человека порядка. Каренин сам во многом пленник формы: положения, службы, приличий, репутации, представления о браке как о правильно устроенном институте. Он может быть ранен, унижен, оскорблён. Его тоже нельзя просто выбросить из сочувствия.
Но для Анны его порядок становится стеной.
Не из сознательного желания стереть её лицо из дома.
Просто он не умеет видеть её живую боль раньше своей общественной и нравственной правоты.
Это вообще одна из самых тяжёлых вещей в семейной жизни: человек может быть формально прав и при этом невыносимо холоден. Может не совершать грубой подлости, но жить так, что рядом с ним другой человек постепенно исчезает. Может держать закон, приличие, долг, а живое существо рядом с ним будет задыхаться.
Каренин не понимает Анну не потому, что глуп.
Он понимает жизнь через систему, где чувство всегда должно занять положенное место. Если чувство разрушает форму, значит, чувство объявляют нарушителем.
Для него это почти логично.
Для Анны — смертельно.
Особенно страшна линия с сыном. С Серёжей.
Вот где общество бьёт женщину точнее всего.
Не одной репутацией.
Не одним светом.
Не одной невозможностью быть принятой.
А через материнство.
Анна любит сына. Это не декоративная деталь, не удобная сентиментальность. Её связь с Серёжей — одна из тех нитей, которые держат её в прежней жизни. И когда эта нить становится предметом власти, вся история превращается в ловушку.
Можно спорить о праве Каренина на боль.
Можно понимать его унижение.
Можно видеть, что он тоже не железный.
Но есть и другое: ребёнок становится частью наказания женщины.
И это уже очень страшно.
Когда общество хочет удержать женщину в норме, оно очень часто говорит с ней именно через детей. Терпи ради ребёнка. Не уходи ради ребёнка. Ушла — значит, плохая мать. Осталась — молодец, хоть и несчастна. Выбрала себя — тебя судят. Не выбрала себя — исчезни молча.
Анна попадает ровно в эту мясорубку.
Ей не дают быть просто женщиной, которая совершила тяжёлый выбор.
Её заставляют быть доказательством женской вины.
Вронский свободнее, чем она, даже когда любит
С Вронским тоже нельзя обращаться плоско.
Он не соблазнитель из плоской схемы «поиграл и бросил». Это было бы слишком легко. Вронский действительно любит Анну. Он рискует карьерой, положением, привычным маршрутом. Он готов уехать, быть с ней, жить иначе. В нём есть чувство, и Толстой не делает его пустым.
Но даже любящий Вронский свободнее Анны.
Вот где боль у двери, за которой у Анны уже почти нет собственного пространства.
Он мужчина.
Его срыв не равен её срыву.
Его связь с Анной осложняет жизнь, но не выталкивает его из дома и круга так, как выталкивает её. У него остаётся больше пространства для движения, для восстановления, для внешней деятельности, для будущего. Он может быть несчастен, раздражён, уязвлён, но общественная машина не сжимает его так же плотно.
Анна же постепенно оказывается в положении, где вся жизнь начинает держаться на одном человеке.
Это опасная ловушка.
Не из-за того, что Вронский плох.
Никакая любовь не выдерживает, когда её заставляют заменить женщине весь мир.
Мужчину.
Дом.
Ребёнка.
Имя.
Друзей.
Выход в общество.
Право быть не только любовницей, но и человеком.
Когда у женщины остаётся только любовь, эта любовь быстро превращается в тюрьму. Она начинает требовать невозможного. Вронский должен быть всем: мужем без настоящего брака, обществом без общества, будущим без ясного будущего, лекарством от стыда, компенсацией за сына, доказательством, что всё было не зря.
Кто выдержит такую нагрузку?
Почти никто.
И вот тогда начинается самое мучительное: Анна становится тревожной, ревнивой, болезненно зависимой от каждого жеста Вронского. Её часто за это осуждают. Мол, сама разрушает любовь, сама мучает мужчину, сама не даёт спокойно жить.
Да, мучает.
Да, становится тяжёлой.
Да, рядом с ней всё меньше воздуха.
Но давайте честно: если человека отрезать от всех опор и оставить ему одну-единственную нитку, он начнёт хвататься за эту нитку так, что она порежет руки.
Это не делает Анну удобной.
Но объясняет, почему её любовь становится такой мучительной.
Она требует от Вронского больше, чем любви.
Она требует вернуть ей мир.
А он не может.
И, может быть, не до конца понимает, что именно у неё отнято.
В этом трагедия их связи: чувство было настоящим, а жизнь, построенная вокруг него, — невыносимой.
Анна не выдерживает не любви, а одиночества внутри любви
Самая большая ошибка — думать, что Анна погибает от избытка страсти.
Нет.
Страсть только открывает дверь.
Дальше её убивает одиночество.
Очень специфическое одиночество: рядом есть мужчина, ради которого всё началось, а человеческого места в мире всё равно нет. Есть любовь, но нет нормальной жизни. Есть близость, но нет спокойного имени. Есть ребёнок от Вронского, но потерян Серёжа. Есть дом, но нет дома в прежнем смысле. Есть будущее, но оно всё время висит в воздухе.
Это страшное состояние.
Ты вроде бы не одна.
И при этом одна.
Один человек не может заменить целую ткань жизни.
Женщины часто знают это лучше мужчин. Не по Толстому даже, а по обычной жизни. Сколько раз женщина уходила «по любви», а потом обнаруживала, что любовь не умеет оформить документы, вернуть друзей, дать новое место в семье, убрать осуждающие взгляды, объяснить детям, кто теперь неправ, кто прав, почему всё так случилось.
Любовь может быть сильной.
Но быт, статус, дети, деньги, родня, общественный взгляд, вина, память — всё это тоже сильное.
Иногда сильнее.
Анна оказывается в мире, где её внутреннее состояние всё время ухудшается, а вокруг слишком много людей готовы сказать: ну а чего она хотела?
Вот эта фраза особенно мерзкая.
«А чего она хотела?»
Как будто человек, сделавший ошибку или рискованный выбор, автоматически теряет право на сострадание. Как будто если женщина сама пошла за любовью, её потом можно спокойно смотреть, как она тонет. Как будто свобода выбора отменяет неравенство последствий.
Нет, не отменяет.
Анна хотела жить не неправдой.
Хотела любви.
Хотела быть не только женой Каренина по документам, но живой женщиной.
Да, она ранила других. Да, её выбор не чистый. Да, вокруг неё не одни ответственные, а она одна невинная. Но роман как раз и велик тем, что не даёт простого приговора.
Он показывает: человек может быть неправ и всё равно быть загнан.
Вот эту двойную правду особенно трудно выдержать.
Общество не убивает Анну напрямую. Оно делает хуже
Никто не толкает Анну под поезд рукой.
Отсюда так удобно говорить: она сама.
Формально — да.
И всё же роман показывает длинный путь к этой точке. Не один порыв. Не один скандал. Не одну истерику. А постепенное сужение пространства, где женщина всё меньше видит, как жить дальше.
Общество не обязательно убивает прямым ударом.
Иногда оно делает иначе: отнимает воздух.
Сначала взгляд.
Потом приглашение.
Потом уважение.
Затем материнство без вечного суда.
Потом любовь без унижения.
Потом надежду, что завтра станет хоть немного легче.
И человек остаётся живым физически, но уже будто исключённым из общего мира.
Это не оправдывает самоубийство и не превращает Анну в святую мученицу. Надо быть осторожными с такими словами. Роман не просит нас красиво романтизировать её гибель. Напротив, Толстой пишет так, что смерть страшна, телесна, без красивого света. Там нет освобождающей музыки. Есть ужас последнего движения, запоздалое понимание, невозможность отменить сделанное.
И всё-таки к этой точке ведёт не одна личная слабость.
Ведёт вся система.
Двойные стандарты.
Брачные законы и религиозные рамки, где развод не становится простым человеческим выходом.
Зависимость матери от решения мужа.
Свет, который умеет принимать мужскую неверность и травить женскую.
Одиночество женщины, которая перестала быть удобной для порядка.
По этой причине заголовок «роман о любви» кажется мне слишком мягким.
«Анна Каренина» — роман о том, что бывает, когда живое чувство попадает в железный социальный механизм. Механизм не обязан кричать. Он просто поворачивается, и человек внутри начинает ломаться.
Долли видит правду, которую свет предпочитает не видеть
В романе есть женщина, через которую особенно хорошо видно устройство этого мира.
Долли.
Она не такая блестящая, как Анна. Не такая трагически красивая. Не такая волнующая для читательского мифа. Но именно Долли часто думает то, что в светской гостиной не произнесёшь.
Она знает цену семейной жизни изнутри.
Не как идею.
Не как красивый нравственный плакат.
А как усталость, дети, измена мужа, экономия, беременность, обиды, быт, вечное женское терпение.
Долли может осуждать, жалеть, сомневаться. В ней нет простого ответа. И этим она так дорога. Она понимает, что судьба Анны страшна, но и жизнь «правильной» жены не так уж прекрасна, как её принято изображать.
Вот это важная параллель.
Анну осуждают за то, что она вышла из семейной формы.
А Долли страдает внутри семейной формы.
И где же тут счастливый женский выход?
Одна остаётся в браке с неверным мужем и тянет дом.
Другая уходит за любовью и теряет почти всё.
Конечно, это не значит, что у женщин вообще нет выбора. Но Толстой очень точно показывает: выборы бывают такими, где каждая дверь ведёт не к свободе, а к новой форме платы.
Долли не второстепенная героиня в привычном смысле. Она проверочная точка романа. Через неё видно, что общество требует от женщины терпения как нормы. Если терпишь — тебя считают достойной. Если не терпишь — тебя начинают судить.
И взрослой читательнице тут есть о чём помолчать.
Сколько поколений женщин жили именно так?
Не из-за отсутствия мечты о счастье.
А из-за понимания цены выхода.
Иногда выход был дороже клетки.
И это страшная фраза.
Но для многих женских судеб она слишком узнаваема.
У Кити есть коридор, которого нет у Анны
Кити часто оказывается на другой стороне романа.
Свежесть, семья, Левин, возможность нормальной любви, путь к более здоровой жизни. На фоне Анны её судьба кажется светлее, правильнее, устойчивее.
И это правда.
Но было бы очень опасно читать Кити как доказательство: хорошая женщина получает счастье, плохая гибнет.
Толстой гораздо труднее.
Кити спасается не потому, что она нравственно выше Анны во всём. Она моложе, свободнее, не связана тяжёлым браком, не имеет ребёнка, которого можно отнять как рычаг, ещё не вписана в форму, из которой нельзя выйти без социального падения. У неё есть возможность ошибиться, переболеть Вронским, пережить унижение и потом войти в другую жизнь.
Анне такой мягкий коридор уже не дан.
Здесь особенно хорошо видно, как возраст, статус, брак и материнство меняют цену женского поступка.
Молодая девушка может ошибиться в чувстве и остаться внутри будущего.
Замужняя мать, полюбившая другого, оказывается внутри суда.
Это не значит, что Кити мелкая или её счастье фальшивое. Нет. Линия Кити и Левина важна, живая, глубокая. Но противопоставлять её Анне как простую моральную табличку — слишком грубо.
Кити не победила Анну нравственно.
Она оказалась в другой жизненной позиции.
И Толстой это знает.
Женщины вообще слишком часто сравниваются так, будто у всех старт был одинаковый. Одна справилась, другая нет. Одна сохранила семью, другая разрушила. Одна мудрая, другая страстная. Одна правильная, другая неправа.
А если присмотреться, выясняется: у каждой была своя клетка, свой возраст, свои деньги, свои дети, своя зависимость, свой запас сил.
Взрослое чтение как раз и не даёт судить слишком быстро.
Не превращает Анну в святую.
Но и не позволяет пользоваться Кити как дубинкой против неё.
Главная ловушка Анны: она ждёт от любви того, что должно было дать право
Чем дальше развивается роман, тем яснее становится: Анна всё больше требует от Вронского невозможного.
Она хочет, чтобы его любовь закрыла дыру, которую создали не только они двое.
Дыру от потери сына.
От светского изгнания.
От невозможности законно и спокойно устроить жизнь.
От внутреннего стыда.
От зависимости от мужского чувства.
От страха, что если Вронский охладеет, у неё вообще ничего не останется.
И тут её можно понять, но невозможно назвать это здоровой любовью.
Она начинает смотреть на каждое движение Вронского как на приговор. Выехал не так. Посмотрел не так. Задержался. Устал. Хочет поехать. Хочет жить. Хочет дышать не только её тревогой. И Анна всё сильнее чувствует это как отвержение.
Рядом с ней становится тяжело.
Это надо сказать честно.
Жалость к Анне не должна заставлять нас делать вид, что она никого не мучает.
Она мучает.
Но в этой тяжести есть логика загнанного человека. Когда жизнь сужается до одного окна, начинаешь требовать от окна целого неба. А окно не выдерживает.
Здесь проблема не только в Анне и не только во Вронском.
Проблема в том, что любовь поставили на место права.
Право могло бы дать женщине возможность выйти из брака без полного социального уничтожения.
Оно могло бы дать ясное положение с ребёнком.
Не рай, конечно, но хотя бы землю под ногами.
А когда права нет, любовь должна заменить всё.
И ломается.
Это одна из самых современных мыслей романа. Мы до сих пор иногда ждём от личного чувства того, что должны давать нормальные человеческие условия: безопасность, уважение, социальная защита, возможность не зависеть от одного человека полностью.
Любовь не предназначена быть единственным воздухом.
Если её запереть в этой роли, она начинает душить даже тех, кто действительно любил.
Почему Анну всё равно нельзя только оправдывать
Теперь нужно сказать неприятное.
Анну нельзя превращать в безвинную жертву общества.
Это была бы другая неправда.
Она ранит Каренина словами, Серёжу отсутствием у двери, Вронского взглядом, голосом, требованием невозможного. В какой-то момент её страдание становится не только её внутренней мукой, но и давлением на другого человека. Она бывает несправедлива, мучительна, самолюбива, ревнива, тяжела в своей боли.
Если всё это убрать, останется плакат.
А не Толстой.
Взрослое сочувствие отличается от слепого оправдания. Оно не говорит: раз женщину загнали, значит, она чиста во всём. Нет. Человек в безвыходности всё равно остаётся человеком, а не символом. Может ранить. Может ошибаться. Может говорить страшные слова. Может разрушать то, что сам любит.
Но честное осуждение должно видеть обстоятельства.
Можно возразить: Анна сама делала другим больно, и это нельзя списать на общество, ведь у Каренина есть лицо, у Серёжи есть детская дверь, у Вронского есть живая усталость, а не только роль мужчины рядом с ней. Это сильное возражение: сочувствие Анне не имеет права стирать цену, которую платят люди вокруг неё.
Нельзя сказать: её гибель была просто заслуженной расплатой за страсть.
Вот где проходит тонкая граница.
И именно за эту границу, думаю, будут спорить больше всего.
Кто-то скажет: не надо снимать с неё ответственность.
Согласна.
Не надо.
Но изображать общество невинным зрителем её падения тоже нельзя.
Оно не стояло в стороне.
Оно расставило стены.
Оно заранее решило, кого простит, а кого нет.
Оно оставило мужчине больше пространства, а женщине меньше.
Оно сделало материнство рычагом.
Оно превратило личную драму в публичный приговор.
И если мы видим только личную вину Анны, мы читаем половину романа.
У Толстого страшнее.
Там есть и её доля ответственности.
И мир, который не дал ей человеческого выхода.
Финал нельзя превращать в красивую легенду
Смерть Анны часто окружена каким-то опасным мифом.
Трагическая женщина.
Роковая любовь.
Последний жест отчаяния.
Великая страсть до конца.
Но у Толстого это не красиво.
И не должно быть красиво.
В финале нет сладкой романтики самоуничтожения. Есть ужас, спутанность, обида, желание наказать и себя, и другого, боль, которая стала невыносимой, и страшная телесная реальность поезда. Анна в последний момент не превращается в икону. Она остаётся человеком в предельном отчаянии.
И в этом нужно быть очень осторожными.
Нельзя делать из её гибели привлекательный образ.
Нельзя подавать это как высшую форму любви.
Нельзя говорить: вот как сильно она чувствовала.
Сильное чувство, доведённое до отсутствия выхода, — не красота. Это беда.
Толстой понимает это безжалостно. Поэтому поезд был в романе с самого начала. Не как эффектный символ для школьного разбора, а как тяжёлое железо, которое возвращает нас к цене происходящего. Всё, что общество называло приличием, всё, что любовь называла счастьем, всё, что Анна называла надеждой, постепенно приходит к этому звуку.
И после него уже не хочется говорить гладко.
Хочется молчать.
И думать не только об Анне.
О Долли.
О Серёже.
О женщинах, которым веками объясняли: потерпи, так надо, у тебя дети, ты сама всё испортила, ты не имела права, ты должна была понимать, ты теперь не можешь рассчитывать на уважение.
О мужчинах, которым многое сходило с рук легче.
О семьях, где внешняя правильность важнее живого человека.
О любви, которую заставили выполнять работу целого мира.
И о том, что выход человеку нужен раньше, чем он окажется у рельсов.
Взрослое чтение Анны не просит оправдательного приговора
Мне не хочется заканчивать эту статью словами «Анна была права».
Это неправда.
И словами «Анна всё испортила сама» тоже не хочется.
Это ещё большая неправда.
Взрослое чтение не обязано выбирать между оправданием и камнем. Иногда оно должно выдержать трудность без красивой позы. Анна неправа там, где ранит других. Но мир вокруг неё неправ в том, что за её вину потребовал не исправления, не выхода, не новой формы жизни, а постепенного изгнания.
И это сегодня слышно особенно сильно.
«Анна Каренина» не учит нас бросаться за страстью.
Не учит разрушать семьи ради чувства.
Не учит романтизировать гибель.
Она учит страшному: общество, которое оставляет женщине только две роли — терпеть в приличии или погибать в позоре, само участвует в её катастрофе.
Можно спорить, сколько вины на Анне.
Нужно спорить.
Роман для этого и написан так резко.
Но если после всех споров мы не видим, что один и тот же поступок стоил мужчине и женщине разной цены, значит, мы всё ещё читаем этот роман глазами того самого света, который умел улыбаться Стиве и отворачиваться от Анны.
А мне с возрастом всё труднее стоять на стороне этого света.
Слишком холодно там.
Слишком удобно.
Слишком много красивых слов о нравственности и слишком мало живого милосердия.
А вы сейчас видите в Анне больше женщину, ответственную за боль других, или человека, которому слишком поздно оставили хоть какой-то выход?