Автор попытался в одной из своих статей на основании этнографических очерков российских дореволюционных исследователей проследить, как изменялись представления о браке, семье, сексуальных отношениях в русской деревне на рубеже XIX – XX вв. («Женская неверность и деревенская проституция – результат изменения общества в переходный период?»)
И получил массу взволнованный проклятий, обвинений в оскорблении русского народа и прежде всего в «поливании грязью» русской женщины.
Все возражения автору шли по одному пути:
– Всё ты врёшь, афффтарок! Моя бабушка рассказывала, что никогда у них не было...
А дальше следовало перечисление того, что никогда не происходило в жизни бабушки, а заканчивалось выводом: раньше и девки все были строгими (до свадьбы – ни-ни!), и парни ходили по стеночке – избавь господи кого-то задеть, и абортов не знали, а уж чтобы кто до брака девицу обнял (а девицы все сплошь красные!) – да никогда!
Святые были люди на Руси – очевидно, везде, кроме Ярославского края, потому что Алексей Петрович Мельгунов, ставший генерал-губернатором Ярославского наместничества в 1777 г., прибыв на место и ознакомившись с ситуацией с младенческой смертностью (невероятно высока), распорядился организовать дворянство и купечество в «кумпанию» для открытия Дома призрения сирот. Пожертвования были щедрыми, и вскоре такой дом появился, причём почти сразу после открытия в нём воспитывались более 80 детей, у которых не было даже матерей... Откуда такие брались? Ведь бабушки рассказывали, что до свадьбы – ни-ни...
Правда, этнографы замечали, что и в других краях тоже не всё было так радужно и чинно. В конце XIX – начале XX в., согласно исследованию И. Канкаровича, в столице «около 40% поднадзорных проституток составляли крестьянские девушки, служившие прежде прислугой, да почти столько же крестьянок, бывших ранее фабричными работницами». (Канкарович И. Проституция и общественный разврат. К истории нравов нашего времени. СПб., 1907).
В поэме Н.А. Некрасова «Кому на руси жить хорошо» один из героев, крестьянский парень, упрашивает свою «зазнобу» не уходить в город на поиски работы, предупреждая, что у бар городских нравы простые:
– Избави Бог, Парашенька,
Ты в Питер не ходи!
Такие есть чиновники,
Ты день у них кухаркою,
А ночь у них сударкою...
Но на это девушка отвечает:
– Так это наплевать!
А. Н. Энгельгардт утверждал, что «нравы деревенских баб и девок до невероятности просты: деньги, какой-нибудь платок, при известных обстоятельствах, лишь бы никто не знал, лишь бы все было шито-крыто, так делают все». (Энгельгардт А.Н. Из деревни. (Письмо седьмое) // Письма из деревни. Очерки о крестьянстве в России второй половины XIX века. М., 1987).
Этнограф О. П. Семенова-Тянь-Шанская считала, что любую бабу можно было легко купить деньгами или подарком. По её словам, одна крестьянка наивно признавалась: «Прижила себе на горе сына и всего за пустяк, за десяток яблок». (Семенова-Тянь-Шанская О.П. Жизнь Ивана. Очерки из быта крестьян одной из черноземных губерний. СПб., 1914).
То есть причина «падения нравственности» – бедность.
Повлияла ли православная церковь на народную нравственность прежде всего в сексуальной отношении?
Да! Христианизация Киевской Руси, начавшаяся в IX в., существенно повлияла на сексуальный символизм и сексуальное поведение русичей, принеся с собой не только неизвестные раньше ограничения, но и негативное отношение к сексу как таковому. (Пушкарёва Н. Л. Частная жизнь женщины в доиндустриальной России. X – начало XIX в. Невеста, жена, любовница. – М.: Ладомир, 1997).
Православие, как и вообще христианство, считает секс и все с ним связанное, нечистым порождением Сатаны. Разграничение «нечистого» и «греховного» было довольно расплывчатым.
Важнейшим символом сексуального соблазна в русской церковной традиции была женщина, которая обычно изображается как опасный источник соблазна. Глава движения нестяжателей Нил Сорский (1433—1508) запрещал впускать в монастырь не только женщин, но и «бессловесных коих женска пола» (то есть самок животных), а его идейный противник Иосиф Волоцкий писал, что безопаснее разговаривать с дьяволом, «нежели с женами благообразными и украшенными». В русской сказке женщина умудряется соблазнить и перехитрить самого дьявола. Напротив, хорошая, порядочная женщина мыслится абсолютно асексуальной.
В Западной Европе аскетические нормы раннего христианства в эпоху Возрождения были сильно ослаблены и скорректированы под влиянием античности. На Руси этого влияния не было. Православный телесный канон, построенный по образцу византийского, значительно строже и аскетичнее католического.
На древнерусских иконах тело, как правило, полностью закрыто. Нет ни кормящих мадонн, ни пухлых голеньких младенцев, ни кокетливых Адамов и Ев, ни соблазнительно распластанных и терзаемых мучеников.
Младенец Иисус обычно изображается в длинном платье до пят. У святых открыты только ступни, самое большее – щиколотки и ноги до колен. Полунагими, одетыми в лохмотья или звериную шкуру, изображались лишь юродивые, нагота которых символизировала, с одной стороны, чистоту и святость, а с другой – вызов земной роскоши.
«Православный культ Богородицы – это культ материнства, в котором не может быть ничего эротического. Католическая Madonna («моя госпожа» или «моя женщина») или «наша госпожа» (Notre Dame, Our Lady) допускает более интимное отношение к себе, мужчина может видеть в ней не только мать, но и прообраз идеальной возлюбленной.
У нас тщательно регламентировалось и иконописное изображение лица, особенно губ. На древнерусских иконах рот очень маленький, губы плотно сжаты, нет даже полуулыбки.
«Столь же строгими были и поведенческие установки в реальной жизни. Целомудрие, сохранение девственности и отказ от половых сношений даже в браке (жить, «плотногодия не творяху») почитались «святым делом». Согласно житию святого Дмитрия Донского, этот вполне исторический князь и его жена княгиня Авдотья обходились без плотских отношений, что не помешало им родить многочисленных детей. Отступления от этого принципа были допустимыми и законными – «в своей бо жене нет греха» – лишь в законном церковном браке и исключительно «чадородия ради», а не «слабости ради».
Все физиологические проявления сексуальности считались нечистыми и греховными. Ночные поллюции и сопутствующие им эротические сновидения рассматривались как прямое дьявольское наваждение, заслуживающее специального покаяния. Половое воздержание было обязательным по всем воскресеньям и церковным праздникам, по пятницам и субботам, а также во все постные дни (то есть при строгом соблюдении всех этих запретов люди могли заниматься сексом не больше пяти-шести дней в месяц).
Особенно много заботы церковь проявляла о воздержании по субботам, поскольку по старым языческим нормам именно субботние вечера лучше всего подходили для секса (баня, чарка и жена!).
Считалось, что ребенок, зачатый в неположенный день, уже несет на себе бремя греха.
Да, в браке половая жизнь допускалась, но она оскверняла человека. Скверна подлежала смытию. Мужчина, не вымывшийся ниже пояса после полового акта, не смел ни войти в церковь, ни целовать святые мощи, ни посещать святых отшельников. Церковные иерархи спорили, возможно ли иметь супружеские отношения в присутствии икон, крестов и прочих священных предметов. Епископ Нифонт, ссылаясь на греческие обычаи, не усматривал в этом греха, но в XVI в. возобладало противоположное мнение – иконы получили шторки для «сокрытия греха».
Особенно много запретов накладывалось на женскую сексуальность.
Менструирующая женщина не должна была ни иметь сношений с мужем, ни ходить в церковь, ни получать причастие. Нарушение этого запрета каралось довольно строго – назначалось церковное покаяние: шесть месяцев поста и по пятьдесят земных поклонов ежедневно.
Тщательно регламентировались церковью сексуальные позиции. Единственной «правильной» позицией была так называемая миссионерская: женщина лежит на спине, а мужчина – на ней ( хитроумные русские тут же сформулировали: «Живот на живот – все заживет»).
Эта позиция называлась «на коне» и подчеркивала господство мужчины над женщиной в постели, как и в общественной жизни. Напротив, позиция «женщина сверху» считалась, как и на Западе, «великим грехом», вызовом «образу Божию» и наказывалась длительным, от трех до десяти лет, покаянием с многочисленными ежедневными земными поклонами. Все остальные позиции считались одинаково противоестественными и назывались «скотским блудом».
Минимальное покаяние за этот грех составляло шестьсот земных поклонов, максимальное – отлучение от церкви. При этом принимались во внимание конкретные обстоятельства: как часто практиковалась греховная позиция, кто был ее инициатором, участвовала ли жена добровольно или по принуждению мужа. Молодым парам, до 30 лет, обычно делалось снисхождение, старшие наказывались суровее.
Глубокие поцелуи также считались греховными, но наказывались сравнительно легко – двенадцатью днями поста. Фелляция и куннилингус были более серьезными грехами – за них полагалось от двух до трех лет поста, почти как за прелюбодеяние или кровосмешение со свойственниками. За сношение с женой сзади («се бо скотски есть») полагалось сорок дней епитимьи, а за то же действие «через задний проход» – три года; тому, кто признавался «помысливше на скот с похотью», полагалось семь дней поста и двадцать поклонов, а за «помысел с похотью о чужой жене» назначалось большое наказание.
Духовник должен был не просто расспрашивать о грехе, но и требовать подробного рассказа о каждом прегрешении: когда, где, с кем и при каких обстоятельствах оно было совершено. Все же остальные грехи часто умещаются в краткой фразе: «А после сего вопросить об убийстве и воровстве».
Мы как общество находимся в переходном периоде от трактовки сексуальности как биологического инстинкта (а об инстинктах не говорят в обществе!) к пониманию ее как особого слоя культуры. До сих пор кипят споры: говорить детям о сексе? Ничего не говорить, а то дети будут развратными? Говорить чаще и полнее, а то школьницы «в подоле приносят»?
Вводить в школе курс сексуального воспитания или учить не детей, а родителей?
Но ясно одно: делать вид, что проблемы никогда не было, и только «растленный Запад» принёс на Святую Русь секс вместе с пьянством – значит замалчивать одну из важнейших сторон жизни общества.