Я работаю хранителем в краеведческом музее уже двенадцать лет. За это время я привык к тишине залов, запаху старых экспонатов и монотонной работе с архивами. Но то, что случилось вчера, выбило меня из колеи — и, кажется, я уже никогда не смогу забыть.
Мы готовились к ревизии запасника — огромного помещения в подвале музея, где хранились коробки с документами, артефактами и прочими предметами, не вошедшими в основную экспозицию. Я получил задание разобрать секцию «Быт и фольклор региона, XX век».
Коробки были пронумерованы, подписаны и аккуратно расставлены на стеллажах. Я начал с ящика № 47 — там лежали старые фотографии, письма, дневники местных жителей. Всё шло как обычно: я заносил предметы в каталог, делал описи, фотографировал особо ценные находки.
И вот, в самом низу коробки, под стопкой пожелтевших газет 1970‑х годов, я обнаружил жестяную коробку. Она не значилась в описи. Ни номера, ни метки. Просто старая, ржавая, с защёлкой, покрытой паутиной.
Сердце почему‑то ёкнуло. Я открыл её. Внутри лежала пачка листов — рукописных, неровно обрезанных. Бумага пожелтела, чернила местами выцвели, но текст читался. Писал явно тот, кто пережил ужас.
Я сел прямо на холодный бетонный пол и начал читать. Вот что было в записках — я перепечатал их без изменений, сохранив орфографию и пунктуацию:
Записка первая
Сегодня закончили копать ров вокруг участка. Неглубокий пока, метра полтора, но длинный — по всему периметру. Сосед, дядя Миша, помогал. Говорил, что так надёжнее: «Звери не полезут, да и чужие не станут рисковать».
Странно, но как только закончили, у меня появилось чувство, будто ров… смотрит на меня. Глупо звучит, знаю. Но когда вечером вышел покурить, стоял у края и смотрел вниз — и вдруг показалось, что там, на дне, кто‑то есть. Тени шевелились, будто корни или ветки, но я точно знаю — там ничего не росло.
Посмеялся над собой. Наверное, устал.
Записка вторая
Ночью не мог уснуть. Всё время казалось, что кто‑то ходит вокруг дома. Выглянул в окно — луна светила ярко, и я отчётливо увидел, что ров стал глубже. Я же сам мерил — полтора метра, а теперь там точно больше двух. И края неровные, будто кто‑то рыл изнутри.
Вышел с фонариком. На дне — следы. Большие, с длинными пальцами. Как человеческие, но не человеческие. Кто‑то вылез оттуда и ходил вокруг дома. Следы вели прямо к моему окну.
Записка третья
Утром обнаружил, что собака пропала. Цепь целая, будка на месте, а пса нет. Следы ведут к рву и обрываются у края.
Дядя Миша пришёл, посмотрел, покачал головой. «Ты бы засыпал его, — сказал. — Нехороший этот ров. Я когда копал, всё чувствовал, будто что‑то не хочет, чтобы мы его рыли».
Я не поверил. Но ночью снова слышал шаги. И ещё — скрежет. Как будто кто‑то царапает землю снизу, роет вверх.
Записка четвёртая
Ров стал ещё глубже. Теперь, наверное, метра четыре. И ширина увеличилась — края осыпаются, земля проваливается внутрь.
Сегодня днём видел в нём воду. Чёрную, неподвижную. Хотя дождей не было неделю. И запах — тухлая рыба и ещё что‑то, сладковатое, тошнотворное.
Вечером жена сказала, что слышала, как кто‑то шепчет её имя из рва. Я не хотел верить, но потом и сам услышал. Голос низкий, булькающий, будто говорили под водой. Он повторял: «Выпусти нас…»
Записка пятая
Жена не выходит из комнаты. Сидит, уставившись в стену, и шепчет: «Он зовёт». Я пытался её уговорить уехать, но она только качает головой.
А ночью я увидел их.
Стоял у окна, смотрел на ров. Чёрная вода в нём начала подниматься, переливаться через край. И из неё вылезали фигуры. Высокие, сгорбленные, с длинными руками. Они не шли — ползли, цепляясь за землю, и всё ближе к дому.
Одна подняла голову. У неё не было лица — только тёмная впадина. Но я почувствовал, что она меня видит.
Я отпрянул от окна. Услышал стук в дверь. Тихий, настойчивый. И голос — тот же, что из рва: «Пусти нас внутрь…»
Записка шестая (последняя)
Пишу в темноте, с фонариком. Батареи садятся.
Жена ушла. Просто вышла из дома ночью и пошла к рву. Я бежал за ней, кричал, но она не оборачивалась. Шагнула в чёрную воду — и та поглотила её. Без всплеска, без крика.
Теперь они у дверей. Стучат. Шепчут. Их много.
Ров больше не вокруг участка. Он под домом. Я чувствую, как земля дрожит. Пол начинает проседать.
Они говорят, что я следующий. Что я сам выкопал им дорогу.
Если кто‑то найдёт это — не копайте рвов. Не слушайте, если он начнёт звать.
И не смотрите вниз.
Последнее слово обрывается неровной линией, будто автор резко бросил ручку. На обороте листа — всего три слова, написанные дрожащей рукой:
«Он уже здесь».
Я дочитал и замер. В подвале было тихо, только гудел старый вентилятор. Я оглянулся — стеллажи с коробками казались теперь не хранилищем истории, а чем‑то… насторожённым. Будто они знали, что я нашёл.
Жестяная коробка, в которой лежала рукопись, была пуста. Никаких меток, никаких подсказок, откуда она взялась. И самое странное — в описи секции № 47 такой коробки не значилось.
Я закрыл крышку и поставил её обратно. Но перед этим сфотографировал записки на телефон. Не знаю зачем. Может, чтобы убедиться, что это не сон.
А вечером, уже дома, я проснулся от стука в дверь. Тихого, настойчивого. И где‑то на краю сознания прозвучало: «Пусти нас…»
Я вскочил, включил свет. Тишина.
Но теперь я всё время ловлю себя на том, что прислушиваюсь. И боюсь выйти во двор. Потому что там, за домом, у забора… есть старый дренажный ров. Он неглубокий. Пока.