Он мог взять новый. Мощный. Подаренный фронтовым другом — настоящий «Вихрь», которому завидовал весь берег. Но дед завёл старую «Стрелу».
«Тык, тык, тык», — упрямо стучал мотор. Медленно. Без пафоса. И тащил за собой бревенчатый плот, который никакой «Вихрь» бы не сдвинул с места.
Мне было шесть лет, и я не понимал логики. Зато потом — понял.
«Стрела» появилась в 1953 году и стала первым массовым лодочным мотором, предназначенным для продажи обычным советским гражданам. Не колхозам, не ведомствам — людям. Её делали на Ленинградском заводе «Красный октябрь», и простота конструкции была главным козырем: при нормальном обслуживании мотор ходил тридцать лет и дольше. Мощность — 5 лошадиных сил. Скромно. Но тяга — железная.
Дед знал это лучше любого паспорта на изделие.
Пока «Стрела» пыхтела и тащила, модные «Ветерки» завоёвывали советские реки. В 70-х они буквально нахлынули на рынок — сначала «Ветерок-8», потом «Ветерок-12». Шустрые, лёгкие, с хорошей скоростью. Рыбаки выбирали их не по техническим характеристикам — а по тому, с какой ручки заведётся. «Ветерок» капризничал. Мог заставить себя трепать долго, прежде чем соизволит ожить. Это раздражало. Но прощалось — за характер.
Советский речник вообще прощал технике многое. Главное — чтобы шла.
В пристройке летнего дома деда стояли все четыре. «Стрела» с чуть потемневшей защитной крышкой. Пара «Ветерков». «Москва» — большая, толстая, с синей полукруглой крышкой, привезённая из столицы через знакомого фронтовика со склада. И «Вихрь» — самый быстрый, самый престижный, который чаще стоял в бочке с водой, чем плавал по реке.
Я заходил в ту прохладную пристройку осторожно. Как в музей, где экспонаты могут в любой момент завестись.
«Москва» появилась в 1955 году — мощнее «Стрелы», тяжелее, с характерной округлой формой корпуса. Потом пришёл «Вихрь» — его начали выпускать в 1962-м на Куйбышевском заводе. Для своего времени это был настоящий рывок: 25-30 лошадиных сил, высокая скорость, узнаваемый облик. Именно на «Вихре» гоняли по водохранилищам те, кому важна была скорость, а не груз.
Дед гонял тоже. Но не с плотом.
С плотом шла «Стрела». Потому что дед понимал разницу между скоростью и силой. Между тем, что блестит, и тем, что тянет.
Ока тогда разливалась на пятнадцать километров. От Мокши до Мурома — гладь, в которой отражалось небо. Лещи шириной с детскую грудь. Раннее утро, когда на старом русле почти никого нет. Дед глушил мотор у зарослей кувшинок, и мы сидели в тишине — долго, очень долго.
Жёлтые называли кувшинками. Белые — лилиями. Хотя правильное название у белых — кубышка, а у жёлтых — нимфея. Но это не имело никакого значения.
Важно было другое: человек, который в 1942 году переправлял солдат через Волгу под Сталинградом, под артиллерийским огнём, на правый берег и обратно — с ранеными — этот человек умел отличать лишний шум от нужной тяги. Умел молчать, когда слова ничего не добавляют. И умел выбирать мотор.
— Дед, расскажи про войну.
— Да как же тебе, внучек, про ад рассказать. Его можно только видеть.
Он не рассказывал. Вместо этого — выводил лодку. Заводил мотор. Плыл туда, где тихо.
Советские лодочные моторы — это целая эпоха речной жизни, о которой сейчас почти не говорят. В 50-60-х обзавестись собственным мотором было примерно как сегодня купить хорошую машину: предмет гордости, дефицит, иногда — блат. «Стрелу» можно было найти в магазине. «Москву» — уже с трудом. «Вихрь» — через знакомых, с завода, по записи.
Дед держал все четыре не из коллекционного азарта. Каждый делал своё дело.
«Стрела» — для груза и дальних переходов. «Ветерок» — для повседневной рыбалки, когда никуда не спешишь. «Москва» — для ранних утренних выездов вдвоём, когда нужна скорость, но не суета. «Вихрь» стоял в бочке и ждал случая, который так и не наступил.
Он был слишком быстрым для той жизни, которую дед выбирал.
Про дубраву за избой дед тоже ответил однажды — коротко и без обсуждения: «Ежели все будут нашу дубраву пилить, кто же нашу Оку питать-то будет». Мне было шесть, и я не понял. Сейчас понимаю: он думал на сорок лет вперёд. Пока сосед приезжал на «Захаре» и лил бензин не считая, дед считал всё — дрова, топливо, деревья.
Экономия была не от бедности. От привычки беречь.
«Ветерки» до сих пор встречаются на воде — живые, рабочие, проверенные временем. Иногда в каком-нибудь дальнем углу водохранилища увидишь лодку с характерным силуэтом мотора — и понимаешь: это не ретро-увлечение. Это просто надёжная вещь, которую не выбросили, потому что незачем.
Хорошая техника не устаревает. Она просто ждёт своего плота.
Дед ушёл давно. Пристройка с моторами давно опустела. Ока по-прежнему течёт — хотя разливается уже не на пятнадцать километров, и лещи стали меньше, и утренняя тишина на старом русле теперь не такая абсолютная.
Но «тык, тык, тык» — я слышу до сих пор. Негромко. Без спешки.
Именно так и движется то, что действительно тянет.