Секатор она купила на последнюю премию. Хороший, с японскими лезвиями, которые не тупятся даже после сотни веток. В питомнике, где Лида работала пятнадцать лет, инструмент выдавали казённый — тяжёлый, с вечно разболтанной пружиной, — и она мечтала о своём. Купила. А через неделю её сократили.
— Лидия Архиповна, вы поймите, — говорил ей новый управляющий, молодой человек с идеальным пробором и пустыми, как пластмассовые пуговицы, глазами, — питомник переходит на современные технологии. Контейнерное озеленение, автоматический полив, ландшафтный дизайн по каталогу. Ваша работа, так сказать, ручная. Мы вас ценим, но…
Он ещё что-то говорил про оптимизацию, рентабельность и совет директоров. Лида не слушала. Она смотрела в окно, за которым ровными рядами стояли её саженцы. Липы, выхоженные из семечек, — она помнила каждую, как детей. Дубы, которые она прививала от мучнистой росы. Кусты сирени, которые она заложила ещё при старом директоре, покойном Семён Ильиче.
Пятнадцать лет она приходила сюда в шесть утра. Зимой — проверяла укрытия, весной — обрезала сухостой, летом — поливала привозной водой, потому что городской водопровод не дотягивали до нижнего участка. Осенью — собирала семена, сушила, паковала в бумажные конверты с подписями карандашом. У неё не было семьи. Были деревья.
И вот теперь — «сокращена в связи с реорганизацией».
Она вышла из конторы, сжимая в руке конверт с выходным пособием и новенький секатор в чехле. Прошла по аллее, которую сама закладывала в две тысячи восьмом. Остановилась у крайней липы — той самой, что когда-то была хилым прутиком с тремя листочками. Теперь это было дерево в два обхвата, с могучей кроной. Лида положила ладонь на кору, постояла минуту, потом вытерла глаза старым платком и ушла.
Дома она положила секатор на полку, сняла спецовку и больше к ней не прикоснулась. Жизнь стала тихой, как вода в стакане. Соседи здоровались, племянница иногда звонила. Лида выходила гулять в городской сквер, но на бывший питомник не ходила — боялась.
А через год услышала от бывшей коллеги: парк вырубили.
Весь. Под корень. Город продал землю застройщику. Липы пошли на дрова, дубы — на шпон. Сирень просто смяли бульдозером. Лида ночью не спала. Ходила по комнате. А наутро оделась и поехала на окраину, к старому карьеру, где когда-то брали песок для строительства. Там, на откосе, она присмотрела молодой клён, дикий, выросший самосевом. Выкопала его, завернула корни в мокрую тряпку, привезла в город и посадила во дворе своего дома — прямо напротив подъезда, на пятачке, который никто не огораживал.
— Ты чего, тёть Лид? — спросил соседский мальчишка. — Зачем тебе дерево? Тут и так асфальт положат.
— Пусть кладут, — ответила она. — А дерево будет.
Она поливала его каждый вечер. Огородила колышками, подвязала ствол. К осени клён прижился. А следующей весной дал первые листочки — мелкие, ярко-зелёные, как из детства. Лида смотрела на них и чувствовала, как отпускает та, старая боль. Не совсем — но отпускает.
Прошло пять лет. Клён вырос выше второго этажа. Под ним поставили скамейку. Мальчишка, который спрашивал про асфальт, теперь сидел на этой скамейке с гитарой и девочками. А Лида иногда выходила вечером, садилась в тени и слушала, как шумят листья. Не те, из прошлой жизни, — другие. Живые.