Резиновые сапоги младшего, которые она мыла каждый вечер, так и остались стоять на крыльце — чистые, с вложенными внутрь газетными комками, чтобы не теряли форму. Валентина Степановна вышла из дома, не оглянувшись. В руке — потёртая сумка с вещами. За спиной — трёхэтажный особняк архитектора Громова, в котором она прожила восемнадцать лет.
Детей она увидела только мельком: старшая, Маша, стояла на лестнице, вцепившись в перила, средний, Гриша, отвернулся к окну, а младший, Костик, попросту не понял, что происходит. Он сидел на полу в прихожей и возил машинкой по наборному паркету. Когда Валентина Степановна наклонилась, чтобы поцеловать его в макушку, её уже подталкивал к выходу охранник.
Кольцо пропало в субботу, после званого ужина. Хозяйка, Маргарита Андреевна, заметила пропажу только к вечеру воскресенья. Старинное, с сапфиром, ещё от прабабки-графини. Перерыли весь дом, вызвали полицию — тишина. Маргарита Андреевна рыдала в гостиной, обмахиваясь веером, и вдруг, вскинув заплаканное лицо, уставилась на няню.
— Кроме нас, в доме никого не было. Прислуги, кроме тебя, нет. Значит, это ты.
Валентина Степановна тогда не закричала, не стала оправдываться — только вытерла руки о передник и спокойно сказала:
— Маргарита Андреевна, я у вас восемнадцать лет. Вы меня знаете. Я чужого не брала.
— Вот именно, восемнадцать лет! Втесалась в семью, стала почти родной, а теперь... Где кольцо?
Она ничего не ответила. Собрала вещи под конвоем — не дай бог что-то чужое положит в сумку. Костина машинка, забытая в её комнате, осталась лежать на подоконнике. Валентина Степановна не взяла ни одной фотографии детей, хотя их было множество — она сама вклеивала снимки в альбом, который потом любила пересматривать по вечерам, когда все засыпали.
Уехала в город, сняла комнату в коммуналке, потом — угол у старухи. Устроилась вахтёром в школу. Жизнь стала тихой, как выключенный телевизор. О прошлом она не рассказывала никому, только иногда, глядя на первоклассников, вздрагивала: походка точь-в-точь как у Костика.
Прошло двенадцать лет. Однажды в дверь её квартирки позвонили. На пороге стояла Маша — взрослая, красивая, с тяжёлым взглядом. В руках — бархатная коробочка.
— Валентина Степановна, можно?
Та молча посторонилась. Маша села на краешек стула, открыла коробочку. Внутри лежало то самое кольцо.
— Мы нашли его две недели назад. Мама умерла, я разбирала её вещи. В старой музыкальной шкатулке, на самом дне. На ней никто не играл лет двадцать. Мама положила его туда после того вечера, я сама видела — она была выпивши и хотела перепрятать от гостей. А потом забыла.
Валентина Степановна посмотрела на кольцо, потом на Машу. Молчала.
— Мы виноваты перед вами. Я перед вами виновата. Я тогда боялась перечить матери. Можно что-то для вас сделать?
Старая няня покачала головой. Подошла к серванту, достала оттуда старый альбом — тот самый, с фотографиями. Открыла на странице, где Костик дул на одуванчик, а Гриша держал на руках кота. Протянула Маше.
— Отдай им. Скажи, что я их помню. И всё.
Маша ушла, оставив альбом и коробочку с кольцом. Валентина Степановна вышла на балкон, вдохнула осенний воздух. На душе было пусто, но впервые за много лет эта пустота не давила — она просто была, как чистое небо после долгой грозы.