Первое, что увидела Ирма, войдя в квартиру, — фотографию.
Снимок стоял на каминной полке в гостиной, в тяжёлой бронзовой рамке. На нём были все они: её сестра Лора, Лорин муж Вадим, двое их близнецов — и большая пушистая собака, которой Ирма никогда не видела, но о которой слышала каждое лето. Все улыбались. Даже собака, казалось, знала, что она в кадре, и позировала.
Ирма сняла мокрые туфли, поставила у двери чемодан. Лора оставила ей записку на столе — две страницы, исписанные убористым, летящим почерком. Инструкции.
«Корм для Рэя — в кладовке, правая полка. Не перекармливай. Цветы поливать раз в три дня. Орхидеи не трогай, я их уже залила перед отъездом. Если забарахлит посудомойка — стукни по дверце слева, она отходит. Ключи от почтового ящика на крючке в прихожей. Мы вернёмся пятнадцатого».
Дальше — про парк, про ветеринара и про то, что на балконе сохнет бельё, которое надо снять. И ни слова о том, как Ирма доберётся из аэропорта, хотя она звонила и предупреждала, что рейс задерживают.
Она села на диван — чужой, бежевый, идеально чистый — и заплакала.
Это были неправильные слёзы. Она плакала не от обиды на сестру, нет. Она плакала, потому что впервые за тринадцать лет оказалась в доме, где жила семья. Не её семья — но семья. Где были дети, собака, орхидеи и общие фотографии в бронзовых рамках. И она, Ирма, в сорок шесть лет, сидела посреди этой чужой, устроенной, налаженной жизни — и чувствовала себя вором, забравшимся в музей.
Ей оставили ключи на две недели. А сами уехали на Бали.
У Ирмы не было никого. Последние пятнадцать лет она работала медсестрой в небольшом австрийском городке, жила в съёмной студии при клинике и возвращалась в Россию раз в два-три года. Связи с сестрой она не теряла, но общение стало ритуальным: открытки на Рождество, созвоны по дням рождения. Когда клиника закрылась (ушла с молотка новому владельцу), Ирма оказалась с чемоданом, скромными сбережениями и полным непониманием, куда теперь. Лора, узнав, что сестра в Москве и ищет жильё, предложила пожить у них, пока семья в отпуске.
— Присмотришь за Рэем, — сказала она. — Заодно решишь, что делать дальше.
Ирма кивнула. А теперь сидела и смотрела на фотографию.
Первые дни прошли в странном оцепенении. Она кормила пса, поливала цветы, снимала с балкона бельё — и делала это с той же отстранённой аккуратностью, с какой обрабатывала послеоперационные швы. Квартира дышала чужой историей. В холодильнике стояли заготовки для детских завтраков, в ванной висели четыре полотенца — каждое подписано именем. Ирма стирала своё полотенце отдельно, чтобы не путать.
Она не завидовала Лоре. Зависть — слишком горячее чувство, а у Ирмы внутри всё давно остыло до комнатной температуры. Просто каждый предмет здесь был свидетелем того, чего у неё никогда не было и, наверное, уже не будет.
Развязка наступила на пятый день. Ирма, вытирая пыль, случайно задела стопку бумаг на письменном столе Лоры. Сверху лежали распечатки броней, билеты, туристические ваучеры. А под ними — конверт из плотной белой бумаги. Без надписи, но раскрытый.
Ирма не собиралась читать. Она вообще чужих писем не читала. Но взгляд сам выхватил знакомое имя — своё собственное.
«…по поводу сестры. Мы с мужем обсудили и решили, что ей пора что-то делать. Не может же она так и болтаться между странами. Пусть возвращается в Россию, здесь работу найдет. Только не в Москве, конечно. У мамы в Подольске пустует комната, я поговорила с риелтором. В конце концов, Ирма не ребёнок, чтобы мы её вечно спасали…»
Письмо было адресовано их двоюродному брату в Самару. Ирма не знала, отправлено оно или нет. Она стояла, держа листок в руке, и чувствовала, как в груди медленно разжимается что-то давно сжатое. Не обида. Не гнев. Просто — холод. Ясный, трезвый, взрослый холод.
Всю жизнь она была «не ребёнком». Студенткой — тянула на себе больную мать, пока Лора выходила замуж. Потом — работала на двух ставках, чтобы помочь сестре с ипотекой. Потом, когда подвернулась Австрия, уехала, потому что казалось: там нужнее. А на самом деле — просто не хотела мешать. Лора строила семью, а Ирма строила расстояние.
Но письмо переворачивало всё. Её не просто не ждали. Её считали проблемой, которую нужно решить.
Она аккуратно положила письмо обратно, под билеты на Бали. Достала из чемодана папку с документами. В папке, среди старых сертификатов, лежала визитка — доктор Штайн, её последний руководитель в клинике. Он обещал помочь, если она решит вернуться в Европу. Она тогда вежливо улыбнулась и убрала визитку в дальний карман. Теперь достала.
Через сорок минут в кармане лежал билет на вечерний рейс до Вены. Через два часа она упаковала чемодан, вымыла миску Рэя, положила ключи на стол и оставила записку — всего две строчки: «Цветы политы. Я уехала. Простите, что была проблемой».
Она спустилась в метро, доехала до аэропорта, прошла регистрацию. В самолёте, уже пристёгивая ремень, Ирма закрыла глаза и почему-то вспомнила не письмо, не Лору, не бежевый диван — а лицо доктора Штайна, его тихий голос и фразу, сказанную на прощание: «Вы хорошая медсестра, Ирма. Жаль, что вы так и не научились выбирать для себя».