Свой чемодан Катя поставила у двери в спальню и не разбирала три дня.
Не из лени. Просто каждый раз, открывая шкаф, она видела чужие платья на своих плечиках и аккуратно возвращала дверцу обратно. Чужие платья пахли жасмином — её собственным парфюмом. Жанна нашла флакон в ванной и, не спросив, перелила половину в свой дорожный атомайзер.
Они дружили со студенчества. Двадцать лет бок о бок: Катя — тихая, надёжная, с вечно распахнутым сердцем; Жанна — яркая, громкая, с талантом входить в любую дверь как в собственную. Катя к своим сорока трём осталась одна — после развода прошло три года, детей не случилось, зато случилась просторная трёшка в центре, доставшаяся от бабушки. Жанна к своим сорока трём успела трижды выйти замуж и столько же раз развестись, растеряв по дороге имущество, но не апломб.
— Катька, выручай! — голос в трубке звенел февральским отчаянием. — Мне буквально на месяц. Пока Ритуля квартиру не освободит, там арендаторы съезжают. Я тебе не помешаю, честное слово!
«Ритуля» была Жанниной дальней родственницей, Катя о ней никогда не слышала, но отказать не смогла. Подруги же.
Жанна приехала на следующий день. За её спиной, перекрыв лестничный пролёт, высились два грузчика и четыре клетчатые сумки размером с холодильник.
— Ты же сказала, на месяц, — растерянно проговорила Катя, пятясь в коридор.
— А это только самое необходимое! — рассмеялась Жанна, уже скидывая сапоги на ковёр и проходя в гостиную. — Остальное на складе подождёт.
«Остальное» приехало через неделю. Двумя фурами. В гостиную втащили антикварный комод, торшер с бронзовым абажуром и четыре коробки с надписью «ДЕКОР». В спальне, которую Катя выделила подруге, не осталось места для воздуха. А в Катиной спальне на подоконнике появилась чужая орхидея.
— Жанна, это моя комната, — попыталась возразить Катя.
— Ой, ну ты извини, у меня свет только с этой стороны. Фаленопсисы капризные, — Жанна поставила горшок и поправила штору, как будто всю жизнь здесь жила.
Катя хотела ответить, что у неё самой на подоконнике стояли фиалки — бабушкины, с тех самых пор. Но фиалок уже не было. Жанна переставила их в коридор, к батарее, и они завяли.
Через две недели Катя перестала находить свои вещи. Сначала пропала серебряная ложка — сувенир из Праги. Потом любимые ножницы. Когда исчез паспорт, она перевернула квартиру и нашла его в ящике с Жанниными шарфами, аккуратно вложенным в файл.
— Ты почему роешься в моих вещах? — Жанна стояла в дверях, поджав губы.
— Это мой паспорт, — голос Кати сел.
— Ну я же не знала. Нашла на столе, подумала, потеряешь. Убрала для сохранности.
Вечером того же дня на кухне состоялся разговор. Катя налила чай, долго молчала, глядя, как в чашке остывает пенка. Потом сказала, стараясь, чтобы голос звучал ровно:
— Жанна, мы договаривались на месяц. Прошло пять. Ты говорила, что у тебя есть квартира.
Жанна отставила чашку и посмотрела на Катю с искренним изумлением:
— Кать, а куда мне ехать? Ты же видишь, Ритка меня кинула. Арендаторы съехали, а квартиру она выставила на продажу. Мне даже вещи некуда везти. А ты живёшь одна в трёх комнатах. Я тебе мешаю?
С этим вопросом невозможно было спорить, потому что правда в нём была перевёрнута, как шуба мехом внутрь. Да, Катя жила одна. Да, комнат три. И если сказать «да, мешаешь» — ты эгоистка. А если сказать «нет» — ты соглашаешься навсегда.
Катя ничего не сказала. Жанна улыбнулась и долила чай.
Через полгода Катя платила по счетам за двоих, покупала продукты на двоих и всё реже оставалась дома. Жанна завела привычку приглашать гостей — каких-то сомнительных подруг, которые курили на балконе и бросали окурки в Катины герани. Однажды с работы она вернулась поздно и обнаружила в гостиной незнакомого мужчину. Тот спал на диване, укрытый её пледом.
— Это Марк, познакомились в интернете, — пожала плечами Жанна. — Он хороший. Поживёт пока.
И тогда Катя поняла: ещё немного — и её имя сотрётся из этой квартиры. Сначала фактические границы, потом юридические. Жанна умела прорастать в пространство, как сорняк в трещину асфальта.
Она не стала скандалить. За пятнадцать лет работы в суде она знала: криком не вернуть ни одной вещи. Просто однажды утром, когда Жанна уехала в спа-салон, Катя осталась дома, вызвала слесаря и сменила замки.
Затем собрала все Жаннины вещи — платья, орхидею, антикварный комод, четыре коробки «декора» — и аккуратно выставила на лестничную клетку. Грузчиков вызвала по той же наклейке с телефона, которая осталась на одной из сумок. К вечеру лестничная клетка опустела.
Жанна позвонила в десять. Телефон раскалился от крика. Катя выслушала всё — что она предательница, что она выгнала человека на улицу, что дружбы больше нет.
— Дружбы нет, — спокойно согласилась Катя и положила трубку.
На следующий день она проснулась в четыре утра от звона в дверь. За дверью стояла Жанна — зарёванная, с дорожной сумкой у ног.
— Кать, мне некуда идти. Марк оказался женат. Ритка продала квартиру. У меня правда нет никого, кроме тебя.
В руке Жанна держала коробку с пирожными. Ту самую, которую Катя любила в студенчестве — эклеры из булочной на углу.
— Я испеку, — тихо добавила Жанна. — Я больше не буду ничего трогать. Можно я побуду здесь до утра?
Катя посмотрела на неё, на пирожные, на плед, который когда-то связала её мама — сейчас он был перекинут через локоть Жанны, и по краю шла свежая затяжка.
Она вспомнила фиалки. Серебряную ложку. Свой паспорт в чужом файле.
— До утра? — медленно переспросила Катя. — Можно.
И закрыла дверь.
Закрыла перед собой, оставшись на лестничной клетке, в халате и тапочках, без ключа в руке — ключ лежал в вазочке у зеркала.
Жанна, опешив, смотрела на неё.
— А ты?..
Катя улыбнулась, впервые за семь месяцев чувствуя, как расправляются плечи.
— А я, кажется, только что освободилась.