Когда Марина сказала:
– Мам, я тебе путёвку оформила, –
Галина Ивановна даже не сразу возмутилась.
Она стояла у раковины, мыла укроп и только переспросила:
– Что ты мне оформила?
– Путёвку. В санаторий. На двенадцать дней. Очень хороший, между прочим. Сосны, воздух, процедуры, бассейн, массаж.
Галина Ивановна выключила воду, стряхнула с рук капли и посмотрела на дочь так, будто та только что призналась в чём-то мелком, но неприятном.
– Зачем?
– В смысле зачем? Отдохнёшь.
– Я и дома отдыхаю.
– Ты дома не отдыхаешь. Ты дома контролируешь. Меня, кота, квитанции, прогноз погоды и то, почему у соседки опять новые шторы.
– Потому что у неё вкуса нет, – автоматически сказала Галина Ивановна. – И при чём тут это?
– При том, что тебе надо развеяться.
– Развеяться я могу и на балконе.
– Мам, не начинай.
– Это ты не начинай. Какой ещё санаторий? Я туда не поеду.
Марина села за стол с тем лицом, которое у неё бывало на совещаниях, в разговорах с мужем и иногда рядом с матерью.
– Мам, путёвка уже оплачена.
– Прекрасно. Езжай сама.
– Она на твоё имя.
– Перепиши.
– Нельзя переписать.
– Тогда пропадёт.
– Деньги жалко.
– Так раньше надо было думать, – сказала Галина Ивановна и добавила с достоинством: – Я в том возрасте, когда меня без согласования никуда не отправляют.
– Мам, тебя не отправляют. Тебе делают хорошо.
– Особенно я это люблю. Когда мне делают хорошо без моего участия.
Марина вздохнула:
– Там массаж.
– Я не люблю, когда меня мнут чужие люди.
– Там минеральная вода.
– Запахом больницы можно и бесплатно подышать.
– Там прогулки.
– У меня парк через дорогу.
– Там новые люди.
– Вот это уже угроза.
Марина уронила голову в ладони и засмеялась.
Галина Ивановна посмотрела на неё с подозрением.
– Ты чего?
– Ничего. Просто я три недели готовилась к этому разговору и всё равно проигрываю.
– Естественно, – сказала Галина Ивановна. – У тебя аргументы слабые.
====
Но через неделю она всё-таки поехала.
Не потому, что сдалась.
А потому, что Марина, как выяснилось, давно всё оплатила, оформила, распечатала, сложила в папку, созвонилась с санаторием, выписала список вещей и даже купила матери новый дорожный термос, потому что «в старом крышка как-то странно пахнет».
Галина Ивановна считала это произволом.
Но ехала с чемоданом.
Перед отъездом она выдала дочери последние указания.
– Цветы поливать через день. Только не как в прошлый раз, когда ты залила герань, и она стояла, как вдова на кладбище.
– Мам.
– Кота не перекармливать. Он умеет делать жалобное лицо, но это манипуляция.
– Я знаю.
– Банку с малосольными огурцами не трогать. Они ещё не дошли.
– Я вообще не собиралась есть твои огурцы.
– А это ты сейчас так говоришь. И ещё: если придёт квитанция за домофон, положи на комод. Не суй в ящик с лекарствами.
– Хорошо.
– И не приглашай никого «просто посидеть». У меня потом чашки как после свадьбы.
Марина закрыла багажник и сказала:
– Мам, ты едешь на двенадцать дней, а не навсегда.
Галина Ивановна поджала губы.
– В нынешние времена нельзя исключать ничего.
Санаторий назывался «Сосновый берег», хотя никакого берега рядом не было, а сосны были, но какие-то худые.
В холле пахло влажной тряпкой, печёной свёклой и чем-то медицинским, от чего у Галины Ивановны сразу испортилось настроение.
За стойкой регистрации сидела девушка с таким бодрым лицом, будто лично изобрела санаторное лечение.
– Галина Ивановна? Отлично. Третий этаж, номер двести девять. Двухместный. Ужин до семи. Завтра первичный осмотр. Сегодня можете посетить вечер знакомства.
– Уже нет, – сказала Галина Ивановна.
– Что – нет?
– Не могу посетить. Я уже устала заранее.
Девушка улыбнулась так, будто слышала это каждый день.
– Вам понравится.
– Не берите на себя лишнего, – сказала Галина Ивановна и взяла ключ.
В номере уже была соседка.
Она стояла у окна в яркой малиновой кофте и поправляла на подоконнике вазочку с искусственными тюльпанами, которые, видимо, привезла с собой.
– Ой, здравствуйте! А то я уже думала, может, ко мне вообще никого не подселят. Зоя Павловна.
Галина Ивановна посмотрела на искусственные тюльпаны, потом на Зою Павловну, потом снова на тюльпаны.
– Галина Ивановна.
– Вы сумку сюда ставьте. Тут утром солнце хорошее. Я себе уже шкаф левый заняла, но вам правый удобнее – там дверца не заедает.
– Как мило, что вы всё решили без меня, – сказала Галина Ивановна.
Зоя Павловна моргнула, а потом вдруг расхохоталась.
– Ой, ну вы прелесть. Я чувствую, скучно не будет.
– А я чувствую, что будет, – сказала Галина Ивановна.
Через двадцать минут она уже знала, что:
Зоя Павловна из Твери;
в санатории она шестой раз;
лучший кефир дают не на ужин, а если попросить у второй раздатчицы;
в корпусе «Б» отдыхают скучные люди;
в прошлом году здесь был кардиолог с такими глазами, что у женщин давление само приходило в норму;
на танцы ходить не нужно, но полезно для кровообращения и общего настроения.
– Я на танцы не хожу, – сказала Галина Ивановна.
– Никто не ходит, – беспечно ответила Зоя Павловна. – Все только смотрят. А потом как-то сами оказываются в хороводе.
====
Вечером Марина позвонила с осторожной надеждой.
– Ну как ты там?
– Как в пионерлагере для людей с позвоночником.
– Мам.
– Что – мам? Ужин в шесть тридцать. Это время, когда приличный человек ещё не успел проголодаться, а неприличный уже хочет домой.
Марина засмеялась.
– Номер нормальный?
– Номер как номер. Кровать жёсткая. Подушка похожа на папку с документами. Соседка чересчур бодрая.
– Это, может, и хорошо.
– Для кого?
– Для тебя.
– Марина, если ты рассчитывала, что я сейчас скажу: «Спасибо, дочь, я нашла здесь смысл жизни», – то рано.
– Я просто спросила, как ты.
– Нормально. Здесь, кстати, внизу висит объявление: «Танцевальный вечер 18+». Это особенно трогательно, учитывая средний возраст участников.
– Сходи, – сказала Марина.
– Я лучше палец себе дверью прищемлю.
Но утром всё стало немного интереснее.
На лечебной гимнастике молодой инструктор в обтягивающей футболке бодро командовал:
– Руки вверх! Плавно в стороны! Следим за дыханием!
Люди старательно повторяли.
На третьем упражнении инструктор сам запутался в движениях, сделал что-то странное корпусом и сказал:
– А теперь мягкий поворот…
– Это не мягкий поворот, – громко сказала Галина Ивановна. – Это прямой путь к боли в пояснице.
Инструктор замер.
Все замерли.
Зоя Павловна рядом тихо засмеялась.
– Простите? – спросил инструктор.
– Я говорю: вы сначала сами покажите что-нибудь понятное. У вас половина группы сейчас уйдёт отсюда не на завтрак, а сразу к неврологу.
В наступившей тишине кто-то хихикнул. Потом ещё кто-то.
Инструктор покраснел, но неожиданно тоже улыбнулся.
– Хорошо. Покажите, как лучше.
– Вот ещё, – сказала Галина Ивановна. – Мне за это не платят.
– А жаль, – сказал кто-то сзади.
Зоя Павловна хлопнула себя по колену.
– Ну всё, – прошептала. – Теперь вы знаменитость.
– Не дай бог, – ответила Галина Ивановна.
Но было поздно.
В столовой на неё уже поглядывали с интересом.
У бювета женщина в сиреневом платке даже сказала:
– Это вы сегодня про поясницу? Очень верно заметили.
– Я не заметила. Я констатировала, – сказала Галина Ивановна и ушла пить свою тёплую минеральную воду, пахнувшую, по её убеждению, связкой старых ключей.
На третий день Зоя Павловна сообщила:
– Сегодня вечером викторина по советскому кино. Мы идём.
– Мы не идём, – сказала Галина Ивановна.
– Идём, идём. Вы же явно из тех, кто помнит, как звали коня в «Неуловимых».
– Я не из тех. Но звали его Яшка.
– Вот видите. Вы уже участвуете.
– Я не участвую. Я просто знаю.
– Галина Ивановна, – ласково сказала Зоя Павловна, крася губы коралловой помадой, – вы приехали сюда не страдать лицом, а оживать.
– Я лицом не страдаю. И формулировка у вас чудовищная.
– А смысл правильный.
====
На викторину Галина Ивановна пошла лишь для того, чтобы доказать Зое Павловне бессмысленность этого мероприятия.
Через сорок минут она уже стояла у доски и с видом человека, оскорблённого чужой некомпетентностью, исправляла ответ команды «Ромашки».
– Не в «Девчатах» была эта песня, а в «Карнавальной ночи». Ну что вы путаете элементарное.
– А вы в жюри? – с интересом спросил мужчина из другой команды.
– К несчастью, нет, – ответила Галина Ивановна.
– К нашему, – сказал тот же мужчина.
Он был высокий, седой, в бежевом свитере и, что особенно неприятно, в сандалиях с носками.
Галина Ивановна сразу это отметила.
После викторины Зоя Павловна толкнула её локтем:
– Вон тот, который про жюри, – Виктор Семёнович. Очень приличный. В прошлом году занял 2 место в шахматах и выиграл в конкурсе тостов.
– Какие впечатляющие достижения, – сухо сказала Галина Ивановна.
– Вы зря иронизируете. Для санатория мужчина с целыми зубами и чувством юмора уже подарок.
– Зоя Павловна, прошу вас, не сватайте мне никого между кефиром и физиотерапией.
– Я не сватаю. Я информирую.
На четвёртый день Марина получила сообщение, которое её насторожило.
«Не звони в семь. У нас викторина-реванш».
Марина перечитала.
Потом написала:
«У нас?»
Ответ пришёл через минуту:
«Да. Наш стол вчера засудили».
Марина долго смотрела в экран.
Потом переслала сообщение мужу.
Тот ответил:
«Твоя мама вступила в ОПГ».
К вечеру пришло ещё одно:
«Если будешь звонить, то после девяти. Раньше у нас концерт баяниста. Зоя утверждает, что он в этот раз будет в хорошем настроении».
Марина тут же набрала мать.
– Мам, как это «у нас»?
– У людей здесь коллективная жизнь.
– А ты разве любишь коллективную жизнь?
– Нет. Но она, к сожалению, любит меня.
– Ты смеёшься?
– Не драматизируй. Лучше скажи: ты цветы полила?
– Полила.
– Огурцы не трогала?
– Мам!
– Я просто проверяю, что хоть кто-то в этой семье ещё сохраняет последовательность.
Марина хотела ещё что-то спросить, но на том конце кто-то громко позвал:
– Галина Ивановна! Быстрее, без вас они опять все фильмы шестидесятых перепутают!
– Иду! – неожиданно живо крикнула мать и в трубку добавила: – Всё, не могу говорить. Меня ждут.
И отключилась.
Марина медленно опустила телефон.
– Что? – спросил муж из кухни.
– Меня… отключили, – сказала Марина.
====
Виктор Семёнович оказался из тех мужчин, которые умеют разговаривать без суеты и не кажутся от этого скучными.
Они окончательно познакомились у бювета.
Галина Ивановна стояла с кружкой минеральной воды и пыталась не чувствовать её запах.
– Вы так смотрите на воду, будто она лично вас обидела, – сказал рядом Виктор Семёнович.
– А разве нет?
– Она всем одинаково мстит.
– Вы, я смотрю, привыкли.
– Я третий раз в санатории.
– Тогда понятно. Опытный.
– А вы в первый?
– И в последний, если у меня будет право голоса.
Он улыбнулся.
С этого дня они начали сталкиваться везде:
в столовой;
на прогулке;
возле процедурного кабинета;
у стенда с объявлениями, где Зоя Павловна ежедневно выясняла культурную программу.
Виктор Семёнович умел поддеть Галину Ивановну так, что она сначала собиралась обидеться, а потом почему-то смеялась.
– Вы опять всем недовольны, – заметил он за обедом.
– Я не недовольна. Я наблюдательна.
– Простите. Перепутал.
– Это с возрастом, – сказала Галина Ивановна.
– Возможно. Но вы, кстати, сегодня в хорошем настроении.
– С чего вы взяли?
– Вы только дважды поправили официантку. Обычно бывает больше.
Галина Ивановна посмотрела на него – и вдруг засмеялась.
По-настоящему.
Неожиданно даже для самой себя.
За соседним столом Зоя Павловна чуть не подавилась компотом.
Марина тем временем теряла почву под ногами.
Мать не только не жаловалась.
Она ещё и стала отвечать странно.
– Мам, ты что делаешь?
– Иду на кислородный коктейль.
– Добровольно?
– Не язви.
– А потом?
– Потом репетиция.
– Чего репетиция?
– Сценки.
– Какой ещё сценки?
– Санаторной. Не мешай.
– Мам, ты участвуешь в сценке?
– Я никому ничего не обещала. Но без меня там, видимо, всё развалится.
И бросала трубку.
Марина начала чувствовать что-то очень похожее на ревность.
Мать, которая дома могла сорок минут рассказывать, как неправильно в супермаркете выкладывают помидоры, теперь отказывалась разговаривать, потому что у неё, видите ли, репетиция.
====
На шестой день Марина не выдержала и поехала.
Она привезла:
домашние котлеты в контейнере;
яблоки;
новый крем для рук, потому что «в санаториях всегда сушит»;
и тревогу, которую сама себе ещё не объяснила.
В холле висела афиша:
«Сегодня в 17:00 – командная игра "Угадай мелодию".
В 19:00 – танцевальный вечер.
В 20:30 – репетиция праздничного концерта».
Марина поднялась на третий этаж, не застала мать в номере и спустилась в парк.
И там увидела невозможное.
На площадке возле беседки стояли две команды.
Кто-то хлопал. Кто-то спорил. Кто-то фальшиво напевал «Старый клён».
В центре всего этого стояла её мать – в ярком бирюзовом шарфе, которого Марина у неё раньше не видела, – и говорила:
– Нет, это не «Песня про зайцев». Это вы сейчас опозоритесь на всю аллею. Начало у неё другое.
Рядом хохотала полная женщина в малиновом – должно быть, та самая Зоя Павловна.
Чуть поодаль стоял мужчина с термосом и смотрел на Галину Ивановну с таким спокойным удовольствием, что Марине стало как-то не по себе.
Мать увидела её не сразу.
А когда увидела, сказала:
– О, ты приехала? Хорошо. Подожди минут десять, у нас решающий раунд.
Марина молча держала контейнер с котлетами.
– Мам, я вообще-то…
– Очень вовремя. Потом познакомлю тебя с Зоей Павловной. И не стой на проходе, ты закрываешь нам музыкального оператора.
Марина отошла.
К ней тут же подплыла Зоя Павловна.
– Вы дочь? Как хорошо! Она у вас тут просто звезда. Мы без неё уже ничего не решаем.
– Да? – слабо сказала Марина.
– Конечно. И вкус у неё есть, и память. И характер прекрасный, когда привыкнешь.
Марина посмотрела на мать, которая в этот момент, смеясь, спорила с каким-то седым мужчиной о том, из какого фильма мелодия.
И вдруг поняла, что очень давно не видела её такой.
Не сердитой.
Не поучающей.
Не усталой.
Просто живой.
– А это Виктор Семёнович, – продолжала Зоя Павловна, понижая голос так, будто сообщала государственную тайну. – Очень достойный мужчина. Между нами, он к вашей маме неравнодушен.
– Что? – автоматически спросила Марина.
– Пока культурно, – успокоила её Зоя Павловна. – Но с перспективой.
Марина чуть не уронила котлеты.
Вечером, уже после «Угадай мелодию», они сидели с матерью на лавочке у корпуса.
Контейнер с котлетами оказался на тумбочке в номере, яблоки перекочевали к Зое Павловне «на общие нужды», а крем для рук мать сразу отдала соседке со словами:
– Мне и так хватает впечатлений.
Марина всё ещё не могла прийти в себя.
– Мам, я тебя не узнаю.
– С чего это? Я всегда была такая же, – сказала Галина Ивановна, поправляя шарф.
– Нет.
– Да.
– Ты участвовала в игре.
– Я не участвовала. Я спасала уровень мероприятия.
– Ты в шарфе.
– И что? Это шарф.
– Он бирюзовый.
– Не надо говорить об этом тоном, как будто я сделала татуировку.
Марина помолчала.
– Тебе правда здесь нравится?
Галина Ивановна тоже помолчала.
Потом сказала:
– Здесь, конечно, полно странного. Вода по-прежнему пахнет ржавым самоваром. На танцы ходят люди, которым дома, возможно, уже следует лежать. Зоя Павловна чудовищно красит губы. Но…
– Но?
– Но тут почему-то весело.
Марина посмотрела на мать.
Та сидела прямо, с привычно строгим лицом, но уголки губ у неё подрагивали, будто она вот-вот снова усмехнётся.
– И потом, – добавила Галина Ивановна, – здесь никто не спрашивает меня, где лежат документы на квартиру.
– Я один раз спросила.
– Три.
– Мам…
– И здесь никто не рассказывает мне, как сейчас «все живут проще». Неприятная, кстати, формулировка.
Марина засмеялась.
А потом вдруг сказала:
– Я думала, тебе будет скучно.
– Я тоже, – честно сказала Галина Ивановна.
И это прозвучало так просто, что Марина впервые за долгое время не нашлась, что ответить.
====
Вечером Марина уехала домой.
А мать стала отвечать ещё короче.
– Мам, ты где?
– На прогулке.
– С кем?
– Ногами, Марина. Я на прогулке ногами.
– Я спрашиваю не одна ли ты.
– Мне пятьдесят восемь, а не восемь.
– Я просто спрашиваю.
– Не просто.
Иногда на телефон приходили фотографии:
Зоя Павловна в панаме рядом с клумбой;
общий стол после викторины;
кружка кислородного коктейля;
санаторный кот, который, по словам Галины Ивановны, «единственный тут с чувством собственного достоинства»;
и одна фотография, на которой мать стояла в том самом бирюзовом шарфе, а рядом, чуть сбоку, был виден рукав мужского свитера.
Марина увеличила фото.
Потом ещё раз увеличила.
Потом написала:
«Кто это рядом?»
Ответ пришёл через семь минут:
«Люди».
В предпоследний день в санатории устроили праздничный концерт.
Весь корпус обсуждал его с утра.
Афиши висели на каждом углу.
Зоя Павловна бегала по номеру в бусах и говорила:
– Только не вздумайте отказаться. Без вас сцена про санаторный режим развалится.
– Пусть разваливается, – твёрдо сказала Галина Ивановна.
– Поздно. Вы уже там главный голос разума.
– Это чудовищная роль.
– Зато выигрышная.
Стало известно, что на концерте будет сценка: про отдыхающих, медсестру, опоздавшего на процедуры пациента и слишком активную участницу викторины.
Все, разумеется, немедленно решили, что образ «слишком активной участницы» писали с Галины Ивановны.
– Я не выйду, – сказала она Виктору Семёновичу перед ужином.
– Почему?
– Потому что я не клоун.
– А кто говорил, что клоун? Там текст хороший.
– Именно это обычно и говорят перед позором.
– Я буду в первом ряду и, если что, сделаю умное лицо. Вам станет легче.
– Не станет.
– Тогда два умных лица.
– Вы ужасный человек.
– Это комплимент?
– Нет. Но близко.
====
Вечером Марина приехала забирать мать.
Она вошла в актовый зал ровно в тот момент, когда на сцене под аплодисменты появилась «слишком активная участница викторины» – в очках, с листком бумаги и знакомо поджатыми губами.
Марина сначала не поверила.
Потом поняла, что это её мать.
Галина Ивановна стояла под мягким жёлтым светом и говорила с тем особенным сухим достоинством, которое дома обычно означало скорый разнос:
– Во-первых, если у человека процедура в девять ноль-ноль, это не «около десяти и как получится». Во-вторых, если в меню написано «рыба отварная», хотелось бы понимать, как именно она отварная. И, ещё, если вы думаете, что я буду молчать, то вы меня недостаточно давно наблюдаете.
Зал грохнул смехом.
Зоя Павловна на сцене схватилась за сердце.
Медсестра в белом халате зашептала что-то в сторону.
Виктор Семёнович в первом ряду действительно сидел с умным лицом, но глаза у него смеялись.
А Галина Ивановна, раскрасневшаяся, живая, смешная, вдруг сделала маленькую паузу, как настоящая артистка, и добавила:
– Хотя если после ужина будет ватрушка, я готова смягчить позицию.
Зал зааплодировал ещё громче.
Марина почувствовала, что улыбается.
После выступления она нашла мать.
– Мам, – сказала она, всё ещё смеясь, – я вообще не знала, что ты такая.
Галина Ивановна, снимая с груди номерок участницы, посмотрела на неё и ответила:
– Я, честно говоря, тоже.
Домой они ехали уже в темноте.
Марина вела машину, время от времени поглядывая на мать.
Та сидела рядом – уставшая, довольная, с букетиком каких-то смешных санаторных цветов в обёртке и с тем выражением лица, которое у неё бывало крайне редко: когда ей не нужно было никого воспитывать.
– Ну как тебе там было? – спросила Марина.
Она ждала привычного:
«терпимо»,
«ничего особенного»,
«кормят плохо».
Но Галина Ивановна сказала:
– Хорошо.
Марина даже повернула голову.
– Правда?
– Правда.
Пауза.
– Даже как-то мало, – добавила Галина Ивановна.
Марина расхохоталась.
– Не смейся. Я сама удивлена.
– Может, тебе ещё как-нибудь съездить?
– Может, и съезжу.
– Одна?
Галина Ивановна посмотрела в окно.
– Почему одна? Если Зоя Павловна опять добудет путёвку, у меня выбора не будет.
Марина помолчала.
Потом спросила как бы между прочим:
– А Виктор Семёнович?
– А что Виктор Семёнович?
– Ничего. Просто спросила.
– Не просто.
– Мам.
– Марина, не лезь в личное. Я взрослая женщина.
Они помолчали ещё немного.
Потом Галина Ивановна сказала уже другим голосом, спокойнее:
– Ты правильно сделала, что меня отправила.
Марина крепче сжала руль.
– Правда?
– Правда. Только в следующий раз не надо делать это так, будто меня вывозят на профилактику.
– А как надо?
– По-человечески. С уважением к моему сопротивлению.
Марина улыбнулась.
– Хорошо.
– И не улыбайся так, будто ты победила.
– Я не победила?
– Нет. Это был сложный процесс.
Марина засмеялась.
====
Во дворе дома, когда они вышли из машины, Галина Ивановна вдруг остановилась, посмотрела на свои окна, потом на дочь и сказала:
– Кота хоть не раскормила?
– Нет.
– Огурцы?
– Не трогала.
– Молодец.
Марина уже хотела что-то ответить, но мать вдруг слегка коснулась её локтя и добавила:
– И… спасибо.
Совсем тихо.
Почти деловито.
Но Марина всё равно услышала в этих двух словах больше, чем в длинных разговорах за последние несколько лет.
Подъездная дверь хлопнула за ними.
В квартире сонно вышел кот и с недовольным видом понюхал чемодан, будто проверял, где именно носило хозяйку.
Галина Ивановна сняла пальто, оглядела прихожую и сказала:
– Ну что ж. Дома, конечно, лучше.
Марина хмыкнула:
– Ага.
Галина Ивановна подумала и добавила:
– Но там было очень даже ничего.
И ушла в комнату, напевая что-то смутно знакомое.
Марина постояла в прихожей, потом достала телефон и написала мужу:
«Мама вернулась. Но, кажется, не вся. Какая-то её часть осталась там, на танцах».
Через минуту пришёл ответ:
«Главное, чтобы та часть была счастлива».
Марина улыбнулась, убрала телефон и вдруг поняла, что за эти двенадцать дней произошло что-то странное и хорошее.
Мама никуда не делась.
Не стала другим человеком.
Не перестала быть мамой.
Но рядом с этой мамой вдруг появилась ещё одна женщина:
- весёлая,
- язвительная,
- живая,
- в бирюзовом шарфе,
- которой, как выяснилось, очень шло, когда её кто-то ждал не дома, а у сцены перед концертом.