Крыльцо у Капитолины стояло удачно, на углу, где дорога из Молочного делала поворот к остановке «Молокозавод». Мимо не пройдешь и не проедешь, тут даже грузовики притормаживали на кочке, а Капитолина провожала каждый долгим взглядом, будто записывала номер.
Лавка на крыльце была широкая, окрашенная зеленой краской, и к вечеру на ней помещались трое. Сама Капитолина, низкая, плотная, как тумба, которую не сдвинешь, и две-три соседки поменьше.
Волосы у Капитолины были пышные, объемные, уложенные рапсодией. Этой прической она гордилась больше, чем огородом, каждое утро крутила бигуди, каждый вечер поправляла перед зеркалом. Губы обветренные, потрескавшиеся.
Она вечно облизывала их, особенно когда говорила что-то важное. А важное она говорила всегда.
– Я вам скажу, – Капитолина облизнула нижнюю губу и подалась вперед. – Виктория-то наша, похоже, мужика себе завела. В сорок восемь лет, ага.
Соседки переглянулись, одна хмыкнула, другая покачала головой, а третья стукнула семечкой о перила и промолчала.
– Видали, как она на остановке стояла позавчера? Рядом этот, новенький, сторож из «Бобровникова». Хромой. И стоят, стоят, автобус ушел, а они стоят.
Капитолина откинулась на спинку лавки, довольная произведенным эффектом, юбка натянулась на крепких коленях.
А Виктория в это время шла от магазина через дорогу с пакетом, в котором лежали кефир, батон и пачка гречки. Пакет шуршал на ветру и бил по ноге. Она услышала свое имя еще от поворота и пошла быстрее, как ходила мимо этого крыльца последние тридцать лет, втянув голову в плечи и опустив глаза. Сандалии на тонкие носки, и за это тоже судили, но Виктория носила и носила, потому что ноги к вечеру отекали, а в туфлях было больно.
Надо сказать, что Викторию в молодости называли «лозинка» – тонкая, гибкая, с длинной шеей. В сорок восемь от лозинки осталась разве что привычка наклонять голову набок, когда слушает. Волосы она красила в светлый оттенок, но корни давно отросли, темные, на два пальца.
Стрижка-лесенка потеряла форму. Когда она нервничала, то щелкала языком, мелко и быстро, но сама этого не замечала.
На работе она была другим человеком. В Вологду ездила каждый день автобусом от «Молокозавода» двадцать пять минут, потом пешком до кремля. Работала экскурсоводом, водила группы по Софийскому собору и Архиерейскому двору. Голос у нее там становился звонким, уверенным. Она знала каждый камень, каждую фреску, и туристы слушали, раскрыв рты. А потом садилась в обратный автобус, и голос гас.
Она жила одна. Небольшой дом, тюлевые занавески, телевизор, кот Барсик, полка с книгами, которые она перечитывала по третьему разу. Каждый вечер один маршрут: кефир, ужин, сериал, сон.
Иногда разговаривала с Барсиком, не сюсюкала, а именно разговаривала:
– Ну что, Барсик, котлеты будем или яичницу?
Барсик мурчал, и Виктория принимала это за согласие.
Ей было сорок восемь, и в поселке про нее давно решили – засиделась, отцвела, поезд ушел. Капитолина формулировала проще: «Кому она теперь нужна, господи прости».
Егор появился в Молочном в начале июня, устроился сторожем в санаторий «Бобровниково», который стоял за поселком, в березовой роще на берегу речки. Откуда приехал, никто толком не знал. Капитолина, разумеется, выяснила первой: из Череповца, вдовец, дети взрослые, живут отдельно.
Был он невысокий, плотный, коренастый, не красавец, про таких говорят «крепко сбитый». Седой, стриженный коротко, почти под машинку. Прихрамывал на левую ногу заметно, но не сильно, о причине хромоты не рассказывал.
Ходил в толстовке с капюшоном даже в жару, будто мерз или прятался.
Познакомились они на остановке, глупо и просто. Виктория ждала утренний автобус на работу, Егор ехал в Вологду за какими-то бумагами. Стояли рядом минут пятнадцать молча. Потом автобус опоздал еще на десять, и Егор спросил:
– А он вообще ходит?
Виктория усмехнулась и ответила, что ходит, но по своему расписанию, которое знает только водитель Саня.
Егор улыбнулся, он улыбался редко, но когда улыбался, лицо менялось, будто кто-то включил свет в темной комнате. В автобусе сели рядом и разговорились, но не про жизнь, а про ерунду, про дорогу и про ямы.
– Асфальт положили только до поворота, – заметил Егор, глядя в окно. – А дальше как было, так и есть.
– Это еще ничего, – Виктория усмехнулась. – Раньше и до поворота не было.
Когда он спросил, где она работает, Виктория щелкнула языком и рассказала про экскурсии, про Софийский собор, про фрески шестнадцатого века. Сама удивилась, что рассказывает незнакомому мужику то, что обычно рассказывала только туристам.
На следующее утро Егор снова стоял на остановке. И через день тоже.
Тут вот что важно понять про Молочное: поселок маленький, и новости в нем распространяются быстрее, чем автобус доезжает до Вологды. То, что Виктория ездит в автобусе рядом с новым сторожем, крыльцо Капитолины узнало на третий день.
– Ну а что, – Капитолина скрестила руки на груди и поджала потрескавшиеся губы. – Женщина в ее годы должна понимать. Не двадцать лет. Люди же смотрят!
Соседка Рая, тихая и незлобивая, осторожно возразила, что ничего такого Виктория не делает, просто в автобусе рядом сидит.
– Рядом! – Капитолина фыркнула. – Я тебе скажу, Рая, рядом сидят в поликлинике. А когда мужик и баба вместе каждое утро – это уже не рядом.
Виктория про крыльцо знала. Не могла не знать, в поселке не так уж и много дворов, каждый чих слышно. Она стала ходить на остановку другой дорогой – через дворы, мимо школы, чтобы не проходить мимо этого угла. Но от этого стало только хуже, потому что обходной маршрут заметили тоже.
С Егором они начали гулять по вечерам вдоль речки, за санаторием, где березы и никого. Комары гудели над водой, трава под ногами была мокрая от росы. Говорили мало, но и молчать рядом с ним было нетрудно.
Егор рассказал, что жену он потеряла четыре года назад. Дочь живет в Петербурге, сын в Архангельске. Уехал из Череповца, потому что в старой квартире стены давили.
– Вроде и комнаты те же, и мебель та же, а дышать нечем. – Егор глядел на воду и говорил.
Рассказывал коротко, без жалоб, и Виктория поймала себя на том, что стоит рядом с ним ближе, чем нужно, плечом почти касается, но отодвинуться не может.
А потом Капитолина подкараулила ее у магазина.
– Вика, подожди-ка.
Она улыбнулась, но улыбка была вымученная, и губы от нее растянулись неровно.
– Я тебе как мать скажу. Этот твой сторож, он ведь хромой. Ты подумай. Тебе что, мужика нормального мало? А, погоди, тебе ведь и нормальный-то не достался.
Виктория остановилась. Пакет с кефиром потяжелел в руке.
– Я же тебе добра желаю, – Капитолина наклонилась ближе, и от нее пахнуло мятной жвачкой и чем-то кислым. – Люди смеются. Ты людей-то не смеши, Вика. В твои годы – ну куда это?
Виктория промолчала и прошла мимо. Ноги подкашивались, будто шла не по асфальту, а по песку. Дома поставила кефир в холодильник, села на табурет на кухне и долго сидела, глядя в стену.
– Чего расселась-то, – подумала Виктория, но не встала.
Барсик запрыгнул на колени и замурчал, но она его не погладила.
А ведь надо рассказать про то, что было раньше. В двадцать три года у Виктории был жених, Славка из Вологды, студент пединститута, приезжал в поселок к тетке на лето. Красивый, веселый, таскал с собой гитару и пел дурным голосом, от которого Виктория смеялась до слез.
Поселок тогда загудел:
– Городской! Что он тут нашел? Попользуется и уедет!
Мать Виктории, женщина строгая, слушала соседей больше, чем собственных детей, высказала все в один вечер:
– Вика, очнись. Он уедет, а тебе здесь жить. Что люди скажут?
И Виктория послушалась, не стала бороться, отступила, перестала ходить на свидания. Славка уехал в конце августа.
– Вика, ты чего? – спросил он тогда, в последний раз, у калитки. – Я же через неделю приеду.
Она пожала плечами и ничего не ответила. Он уехал и больше не приехал. Может, звонил, может, писал – мать могла и не передать.
С тех пор минуло двадцать пять лет. Были попытки создать семью, но вялые, без огня, и каждый раз, когда кто-то появлялся на горизонте, Виктория слышала внутри мамин голос: «Что люди скажут?»
Мама ушла десять лет назад, Виктория помнила запах больничного коридора и скрип линолеума под ногами. А голос остался.
И вот теперь – Егор. Немногословный, прихрамывающий, в вечной толстовке, с лицом человека, который давно перестал что-то доказывать. Он не звал ее замуж и вообще никуда не звал, просто ждал каждое утро на остановке и каждый вечер выходил к речке. Виктория шла и думала: «А если и правда смешно? Сорок восемь лет, сандалии на носки, кот Барсик. Кому я такая нужна?»
Между прочим, Капитолина сама осталась одна в тридцать семь. Муж ушел, детей не было. Говорили, что лет через пять к ней сватался тракторист Семеныч из соседней деревни. Капитолина отказала.
Или не отказала, а промурыжила так долго, что Семеныч плюнул и женился на продавщице из Кадуя. С тех пор она жила одна, с прической, с крыльцом и с правом судить всех.
Егор про крыльцо ничего не знал. Или знал, но молчал. Виктория как-то попыталась объяснить ему, что в поселке говорят, он посмотрел на нее спокойно и ответил:
– Пусть говорят. Мне пятьдесят три года, мне все равно, что говорят люди, которых я не знаю.
Виктория щелкнула языком и отвела глаза. Ей было не все равно.
Решение она приняла в среду, после того как Капитолина сказала при всем крыльце:
– Слыхали? Наша Вика к хромому бегает. Каждый вечер. Как собачка на поводке.
Виктория шла мимо и все слышала, каждое слово, каждый смешок. Шла быстро, глядя под ноги, пакет с продуктами прижала к груди двумя руками. Щеки горели, в ушах стучало. Дома закрыла дверь, прислонилась к ней спиной, замок щелкнул, и стало тихо, только холодильник гудел на кухне. Стояла так минуты три, пока Барсик не потерся о щиколотку.
Она решила, что нужно закончить с Егором, с остановкой, с вечерними прогулками. Вернуться в свою жизнь, где кефир, сериал и Барсик. Где никто не смеется, ничего не болит.
На следующий вечер она пошла к нему в санаторий в сторожку. Шла и репетировала слова: «Егор, нам, наверное, не стоит больше...»
Или: «Послушай, я подумала...»
Или просто: «Давай не будем».
Все варианты звучали жалко, но она повторяла их и щелкала языком через каждые два шага.
Сторожка стояла на краю территории, маленький домик с крыльцом в одну ступеньку, лампочка над дверью. Виктория постучала. Никто не ответил. Она толкнула дверь, та оказалась открытой.
Егор стоял посреди комнаты. На кровати лежал раскрытый чемодан, старый, коричневый, с потертыми углами. Рядом на табурете стопкой были сложены рубашки, свернутые толстовки, бритва в пластиковом футляре. Он укладывал вещи.
– Ты уезжаешь? – Виктория услышала свой голос и не узнала его, тонкий, высокий, какой-то детский.
Егор обернулся и посмотрел на нее, не грустно и не зло, а как-то устало, как человек, который давно перестал удивляться.
– Мне позвонила дочь, – он аккуратно положил свернутый свитер в чемодан. – Зовет в Питер, говорит, нашла мне комнату и работу.
Он помолчал и добавил, не глядя на нее:
– Я тут никому не нужен, Вика. Тебе тоже. Ты сама знаешь.
У Виктории ноги стали ватными. Она переступила порог, зацепилась за половик и чуть не упала. В животе сделалось тяжело, как будто проглотила камень.
– Кто тебе сказал, что ты не нужен? – выдавила она.
– Никто не говорил. Видно.
Он продолжал складывать вещи. Движения были четкие, спокойные, движения человека, который привык собираться. Виктория смотрела, как он заворачивает провод от зарядки и убирает в боковой карман. Потом он взял со стола фотографию в рамке, женщина лет сорока пяти, светловолосая, с широким лицом, и положил поверх вещей, аккуратно, как ценную.
– Это жена? – спросила Виктория.
– Да, – Егор выпрямился и провел ладонью по лицу. – Четыре года прошло. Привыкнуть не могу. Но жить надо. Поэтому и приехал сюда, думал, может, здесь получится.
Он посмотрел на Викторию прямо, и она впервые увидела, что глаза у него не серые, как ей казалось, а голубые, с рыжими крапинками у зрачка.
– Не получилось, – обронил он и потянулся за крышкой чемодана.
И тогда Виктория сделала то, чего не делала двадцать пять лет, вдохнула глубоко через нос, шумно, как перед прыжком, и шагнула внутрь.
– Подожди, – голос у нее был непривычно твердый. – Не закрывай.
Егор остановился. Крышка чемодана замерла в его руках.
– Я пришла сказать тебе, что нам не надо больше видеться, – Виктория говорила быстро, будто боялась, что передумает. – Пришла сказать, но не могу. Не получается. Потому что мне сорок восемь лет, и я двадцать пять лет слушала, что скажут люди. И я больше не хочу.
Она замолчала, руки у нее дрожали, сунула их в карманы летней куртки и сжала кулаки, чтобы не видно было.
Егор медленно опустил крышку чемодана, не закрыл, а просто опустил, будто положил что-то хрупкое, сел на край кровати и посмотрел на нее снизу вверх.
– Сядешь? – Егор подвинулся на кровати, и пружины скрипнули.
Виктория села рядом, и кровать скрипнула под ней. Между ними было сантиметров десять, плечо к плечу, но не касаясь. Сидели так минуту, может, две, и Виктория слышала, как за окном стрекочут кузнечики, где-то далеко лает собака, а рядом, совсем близко, Егор дышит ровно и тяжело.
– Я тоже не хочу уезжать, – Егор проговорил это негромко, почти себе. – Но навязываться не буду. Не умею.
Виктория повернулась к нему. Расправила плечи и посмотрела прямо.
– Тогда не уезжай.
Расписались они в сентябре, в вологодском ЗАГСе на улице Козленской. Тихо, без гостей. Виктория надела платье, не новое, но приличное, синее, оно висело в шкафу «на случай», одела сандалии на белые носки.
Егор посмотрел на сандалии, потом на нее, но ничего не сказал. Только улыбнулся так, как он умел, когда все лицо менялось разом.
***
В Молочное они вернулись вечерним автобусом. Шли от остановки «Молокозавод» мимо магазина, мимо школы, мимо забора, за которым кто-то жег ботву. Воздух пах дымом и осенью.
Крыльцо Капитолины стояло на своем месте, лавка, три ступеньки, фонарь, краска на перилах уже начала шелушиться от сырости. Капитолина сидела одна, в юбке ниже колена, руки скрещены на груди, волосы уложены рапсодией, как и всегда. Она увидела их издалека и выпрямилась.
Виктория шла и чувствовала на себе этот взгляд, тяжелый, упертый, ждущий. Двадцать пять лет она ускоряла шаг возле этого крыльца, опускала голову и втягивала плечи.
Она не ускорила шаг. Шла как шла, спокойно, рядом с Егором, который прихрамывал на левую ногу и нес в руке пакет, где лежала бутылка шампанского и коробка зефира. Виктория посмотрела на крыльцо, не вниз, не в сторону, а прямо на Капитолину. Коротко кивнула, как кивают знакомым. И прошла мимо.
Капитолина облизнула потрескавшиеся губы. Хотела что-то сказать, но промолчала. Рядом никого не было. Остальные разошлись по домам, кто ужинать, кто сериал смотреть.
***
Обычный сентябрьский вечер, темнело рано, и сидеть на крыльце в одиночку было холодно и глупо.
Она посидела еще минут пять, потом встала, потянулась и ушла к себе. Дверь за ней закрылась, крыльцо опустело. А Виктория с Егором дошли до ее дома. Барсик встретил у порога и обнюхал чужие ботинки, долго, придирчиво. Потом потерся о штанину Егора и ушел на кухню.
Виктория достала из шкафа две тарелки, не парадные, обычные, белые с голубой каемкой. Нарезала зефир пополам, разлила шампанское в стаканы, бокалов у нее не было. Егор сел за стол, вытянул больную ногу и посмотрел в окно. Во дворе качались березы, и последние листья летели наискосок, желтые на фоне темного неба.
– Хорошо тут у тебя, – обронил он.
Виктория поставила перед ним стакан с шампанским, села напротив. Подумала, что надо что-то сказать торжественное, красивое, как в кино. Но ничего красивого в голову не приходило, она просто подняла стакан и щелкнула языком, не от волнения, а так, по привычке.
– Ну, – сказала она. – Давай.
Стаканы стукнулись негромко, стекло о стекло. Барсик на кухне зашуршал пакетом с кормом, и Егор засмеялся. Виктория тоже засмеялась и не щелкнула языком.