Окно выходило на север, поэтому солнечные лучи никогда не задерживались в этой комнате дольше чем на час. Мария Петровна знала все трещины на асфальте внизу, всех голубей и привычки соседей. Особенно привычки соседей.
— А он опять без зонтика, дурачок, — прошептала она, глядя, как молодой мужчина из тридцать седьмой квартиры бежит к машине, прикрывая голову папкой.
Сейчас он сядет, посигналит два раза (всегда два!), и уедет до восьми вечера.
Она вздохнула. Одиночество пахнет не пылью и не старыми вещами. Одиночество пахнет тишиной.
Той особенной, густой тишиной, когда слышно, как в соседней квартире капает вода из крана, а собственное сердце стучит слишком громко и жалобно.
Телефон зазвонил. Мария Петровна вздрогнула, поправила вязаную шаль на плечах и долго смотрела на экран, щурясь.
Внучка.
Лена.
— Алло… — Голос дрогнул. Она ненавидела этот дрожащий старческий баритон. Когда-то он был звонким, как ручей.
— Лелечка, солнце моё…
— Бабушка, привет! Прости, у меня всего минута. Я на бегу. Как ты?
— Ничего, ничего. Погода сегодня… — начала она.
— Бабуль, ты ела? — перебила Лена. На заднем плане сигналила машина, кто-то кричал «Давай быстрее!».
— Ела, милая. Суп сварила.
— Вот и умничка. У нас тут аврал. Папа передаёт привет, он с работы припозднится. Ты там смотри, не отключай телефон.
— Лель, я хотела сказать… У меня опять ноги…
— Бабуль, прости, меня зовут. Я перезвоню! Ты держись, ладно? Целую, всех обнимаю!
— Обнимаю, — прошептала Мария Петровна в замолкшую трубку.
Губы её задрожали.
«Всё что осталось», — подумала она, машинально оглаживая край стола. Она ещё помнила, какими эти губы были полными и алыми. Теперь они просто бледная ниточка, которая потеряла дар целовать внучку в макушку — просто потому, что Лене некуда сесть, а бабушке тяжело встать.
День потёк серой резиной.
Она перебрала старые фотографии. Вот муж, Витя, в новой кепке, 1987 год. Вот Ленка маленькая с бантом. Вот похороны мамы. Голоса, когда-то родные, звучали в голове так отчётливо, будто они стояли за спиной.
— Витя, а Витя, — сказала она в пустоту. — Ты бы хоть приснился сегодня. Я соскучилась. Помнишь, как мы в очереди за колбасой стояли? Смеялись.
Тишина не ответила. Только холодильник звякнул мотором.
Вечером она не стала зажигать свет. За окном в домах напротив загорались жёлтые квадратики окон. Там кипела жизнь: кто-то ставил чайник, кто-то спорил из-за пульта, кто-то учил с ребёнком стихи.
Мария Петровна легла на диван. Она больше не плакала — несколько лет назад выжатые до дна слёзы закончились. Теперь было сухо и колко в глазах. Бессонница подкралась незаметно, как старый знакомый, и устроилась рядом на подушке.
— Спит, поди, город, — прошептала она в потолок.
Часы пробили полночь. Она вспомнила слова, которые когда-то слышала от своей бабушки: «Все мы будем там. Все станем такими».
— И ты станешь, Лелечка, — прошептала Мария Петровна с неожиданной грустной нежностью. — И ты познаешь это сполна. Запах сырости от батарей, вечное ожидание звонка и это проклятое одиночество у окна. Только ты сейчас не веришь. Ты бежишь.
Она повернулась на бок, подтянув колени к животу, как делала девочкой в далёком сорок первом.
Под утро ей приснился звонкий детский смех. Она шла по зелёному лугу босиком, и трава щекотала пятки. Витя ждал её на скамейке с пирожками. Он не постарел. Он просто улыбался и махал рукой.
За окном накрапывал дождь, а на подоконнике в остывшей кружке плавал одинокий пакетик чая.
В соседней квартире молодая девушка, убаюкав ребёнка, вспомнила, что не звонила бабушке уже три дня.
«Завтра обязательно», — подумала она и взяла телефон.
Завтра.
Но «завтра» для Марии Петровны уже растаяло вместе с утренним сном — там, где зелёный луг и где никто не смотрит на часы в ожидании звонка.
Знать хотите, чем пахнет старость?
Одиночеством у окна,
Губ дрожанием - Всё что осталось,
Когда выжаты слезы до дна.
Голосами, когда-то родными
И бессонницей до утра...
Все возможно, станут такими
И познают всё это сполна.
А. Чабанова