На скамье подсудимых сидела женщина. Невысокого роста, хрупкая, с волосами, собранными в узел на затылке, и огромными, чуть удивленными голубыми глазами.
А ведь совсем еще недавно зал московского сада «Эрмитаж» замирал, когда она пела. Не пела — исповедовалась. Низкий, грудной тембр, совсем не соответствующий ангельской внешности, разливался по саду, проникая в душу и сжимая сердце.
Чем выше взлетишь, тем больнее падать. Падение Марии было очень болезненным, она стала героиней одного из самых громких судебных дел Российской империи, перед которым на какое-то время померкли даже сводки с фронтов Первой мировой.
1916 год, в густой, предреволюционной духоте разгорелся скандал, заставивший обывателей забыть о германских штыках и политических акциях. Вокруг здания суда собирались толпы: одни выкрикивали оскорбления, называя подсудимую авантюристкой, другие — преимущественно в черных богемных плащах — рвались к дверям с цветами, защищая её честь. Люди продолжали спорить даже после того, как судья ударил молотком…
***
Мария Яковлевна Пуаре появилась на свет в 1863 году, она стала седьмым ребенком, почти нежданным подарком судьбы. Кровь её деда была горяча: старый солдат армии Наполеона, пройдя с завоевателями-неудачниками по России, влюбился в эту страну и остался здесь навсегда, подарив потомкам звучную французскую фамилию, которая позже станет брендом эпохи.
Отец Маши, Яков Викторович, прославился как блестящий тренер по гимнастике и фехтованию, педагог-виртуоз, в чьих учениках значились такие титаны, как Петр Чайковский и Лев Толстой. Кроме того, Яков Пуаре работал в главном императорском театре, где лично отвечал за постановку трюков и сценических боев, имел связи во дворце.
Мать, Юлия Андреевна, женщина творческая и бескорыстная, не сидела сложа руки: организовала домашний театр прямо в залах, принадлежавших мужу, на самодельных подмостках она ставила бесплатные спектакли для соседей и прислуги, непременно втягивая в действо своих многочисленных детей. В неполные восемь лет впервые вышла на сцену и маленькая Маруся.
Детство Маши кончилось рано и жестоко. Мать умерла, когда девочке пошел девятый год, оставив её на растерзание старшим сёстрам, которые смотрели на младшенькую с плохо скрываемой ненавистью.
«Доставалось от них часто», — вспоминала потом Мария без конкретики, но с такой дрожью в голосе, что слушатели понимали: там было всё — от щипков до травли. Отец тоже порой сердился на дочь за её «чересчур активную натуру» — она скакала, как сорванец, лазала по деревьям и отказывалась быть паинькой.
Единственной отдушиной Маши стал брат Эммануил: они были не просто родственниками, а союзниками, тайными заговорщиками в этом скучном взрослом мире. А потом случился еще один удар – смерть отца, которая была абсурдной и страшной: Яков Викторович погиб на дуэли, причина – банальная конкуренция в спортивной школе, где он преподавал.
Мужчина сам вызвал обидчика, блеснула шпага, он получил роковую рану, от которой скончался на руках учеников. Всё, что он оставил после себя — деньги, связи и недвижимость — перешло в руки старших дочерей, которые, в отличие от Марии, не блистали красотой и потому люто завидовали её лёгкому изяществу.
Как только Марии исполнилось шестнадцать, сёстры сплавили её замуж за мужчину, который был втрое старше, за друга их покойного отца — Михаила Свешникова, солидного инженера пятидесяти лет от роду.
Свешников не был злодеем, скорее, скучным педантом, который сразу потребовал, чтобы молодая жена подстроилась под его устоявшийся, флегматичный быт. Муж не любил лишних трат и презирал лицедеев: в ту пору артистов уважали лишь немногим больше, чем женщин лёгкого поведения, а Свешников не желал пятнать репутацию.
Супруг запретил Марии даже думать о театре, но она обладала характером закалённой пружины — тайком брала уроки актёрского мастерства, разучивала роли по ночам, когда муж храпел в соседней спальне.
Разоблачение прогремело как гром: скандал, крики, битая посуда. Михаил попытался задавить её финансово, лишил карманных денег, но за душой у Марии осталось приданое — средства, которые по закону отобрать было невозможно, разве что признав жену безумной.
Тогда муж решился на подлость: устроил грандиозный скандал, Мария не выдержала, рухнула в истерике, а Свешников вызвал санитаров, чтобы увести её в дом скорби. Две недели ада в психиатрической лечебнице, где ей остригли волосы, где она, ещё вчера блиставшая в гостиных, сидела на голых нарах, боясь пошевелиться.
Освободили Машу только благодаря подруге Анне Лентовской и её брату Михаилу, владельцу театра оперы. Михаил Валентинович использовал все свои связи, чтобы запугать Свешникова: пригрозил разгласить историю с «сумасшествием», что неминуемо разрушило бы его репутацию.
Испугавшись позора, супруг отступил, но развода не дал, оставив Марию в подвешенном состоянии — ни жена, ни вдова, ни свободная артистка.
Но Мария наконец-то смогла выходить на сцену, хотя из-за чудовищной конкуренции ей доставались лишь крошечные роли в опереттах, она мелькала в них как дорогое украшение. В тот момент в её жизнь вошёл князь Павел Долгоруков, потомок Рюриковичей, красавец, политик, человек, который, кажется, умел дышать в одном ритме с её сердцем.
Роман длился почти десять лет — целая эпоха творческого взлёта, когда Мария Яковлевна написала свои лучшие стихи и музыку, став желанной гостьей и в военных палатках, и в императорских гостиных. Зарабатывала артистка баснословно много, пробовала открыть собственный театр, но империя не терпела женщин-антрепренёров.
Долгоруков пытался уговорить Свешникова дать жене развод — тот лишь смеялся в ответ. Шли годы, отношения с князем начали выдыхаться, и Мария, которой уже стукнуло тридцать пять, вдруг с ужасом осознала, что может остаться одна. Она захотела ребенка — как якорь, как смысл, как последний шанс склеить то, что трещало по швам.
Будучи беременной, уехала в Киев, где никто не задавал лишних вопросов, а вернулась с младенцем на руках. Долгоруков сомневался: его грызла ревнивая мысль, что дитя не от него, но разорвать связь с Марией мужчине не хватило сил.
Девочку назвали Татьяной, записали в метриках под фамилией официального мужа — Свешникова, но отчество дали Павловна, потому что князь согласился стать крёстным отцом. Странный, шитый белыми нитками компромисс, не скрепивший отношения, они расстались.
А потом грянула русско-японская война, Мария Пуаре-Свешникова ушла на фронт корреспондентом, чтобы писать правду. В госпиталях Порт-Артура она подхватила жесточайший тиф, эвакуировали ее в Москву едва живой. Разрыв с любимым мужчиной, собственная болезнь, слабое здоровье дочери — всё навалилось разом, как снежный ком.
Женщина решила уехать в Париж, к брату Эммануилу. Французский воздух, запах свежего багета и братское плечо сотворили чудо. Вернувшись в Москву, Мария села за фортепиано и за одну ночь выплеснула всю накопившуюся боль в мелодию. Так родился романс «Я ехала домой». Считается, что датой создания стал 1905 год, хотя есть версии, что произведение было написано еще в 1901-м.
Я ехала домой, я думала о Вас,
Тревожно мысль моя и путалась, и рвалась.
Дремота сладкая моих коснулась глаз.
О, если б никогда я вновь не просыпалась…
Романс стал не просто хитом — нервом эпохи. В каждой строчке слышались собственные скитания Марии: возвращение в опустевший дом, призрачное счастье, рухнувшие надежды. Публика, узнавшая в романсе собственную тоску по ушедшей молодости, буквально носила Марию на руках.
Поклонников стало ещё больше, чем прежде, а среди них затесался тот, кому суждено было разрушить ее жизнь до основания — граф Алексей Орлов-Давыдов, кузен Павла Долгорукова, один из богатейших людей империи, владелец уральских заводов и миллионов десятин земли.
Орлов-Давыдов был на восемь лет моложе Марии, у него имелась семья, дети, солидный вес в обществе. «Непонятлив», — скажет о нём князь Бебутов, и это будет мягкий эвфемизм.
Познакомились они в Москве, в гостинице «Националь», где оба снимали номера. Несколько взглядов, улыбок — и вот граф уже провожает Марию из театра. А дальше случилась сцена, которую Орлов-Давыдов потом, десять лет спустя, будет вынужден пересказывать в суде под присягой: вернулся в свой номер, разделся — и вдруг стук в дверь.
На пороге стояла Мария Яковлевна и просила о помощи: расстегнуть корсаж, потому что горничную не дозваться. «Я помог как умел», — скажет граф. Она, поблагодарив, ушла, оставив мужчину в состоянии, близком к помешательству.
Утром — новый ход: «Я всю ночь не спала, я думала о вас, я написала вам стихи», и в руках Орлова-Давыдова оказался надушенный листок с неровно бегущими строчками. Граф был женат на баронессе Агафоклее Стааль, женщине знатной и, по слухам, не слишком спешившей возвращаться из-за границы к мужу.
Трое детей Орлова-Давыдова - Софья, Ольга и Сергей, не остановили влюбленного мужчину и Марию, решившую его заполучить. Софья умерла маленькой от скарлатины, это случилось за год до развода родителей. Двое других остались с матерью, когда та в 1912 году увезла их за границу, подальше от петербургских сплетен и от отца.
Мария разыграла партию, достойную профессионального шулера, узнав, что граф увлекается спиритизмом — в те годы этим баловались многие аристократы, Мария стала приглашать его на сеансы со своей знакомой-медиумом. Там наивному графу и внушили, что только с Марией он снова обретет счастье. Пуаре повела себя крайне некрасиво, она даже намекала Орлову-Давыдову о том, что жена ему неверна, пытаясь фабриковать фальшивые письма.
В 1913 году Орлов-Давыдов расторг брак с баронессой де Стааль, а Мария Яковлевна объявила, что беременна. Свадьбу сыграли в январе 1914 года в селе Салтыковка под Петербургом, в церкви, стоявшей в имении князя Долгорукова, двоюродного брата жениха и бывшего любовника невесты. Церемонию не афишировали, но от светских сплетен это не спасло. Шаферами выступили члены Государственной думы — Александр Керенский и Василий Маклаков.
Первая часть авантюры осуществилась: артистка Пуаре стала графиней Орловой-Давыдовой. Теперь оставалось главное — наследник. Дальше начинается самое тёмное. Марии шёл пятьдесят второй год, какая беременность? Она уже не могла родить и знала это прекрасно.
Но, когда подошёл срок, в доме появился новорождённый мальчик. Ребёнка нашли у бедной крестьянки, которой хорошо заплатили, оформили бумаги и велели молчать. Муж, вернувшись из очередной длительной деловой поездки, увидел младенца, вопросов не задал и признал его своим.
Но недалекий граф то ли сам догадался, то ли доброжелатели, не желавшие терять доступ к кошельку простоватого богача, нашептали, он потребовал объяснений, а потом пошёл к прокурору. Заявление о подлоге было подано, в 1915 году началось следствие.
Марию арестовали, отправили в женскую тюрьму. Через год, уже в 1916-м, собрался суд, который обсуждала вся Россия. Интересы графа Орлова-Давыдова представлял ушлый юрист Александр Керенский, который вскоре поведет Россию к краху.
Керенский метал громы и молнии, заламывая руки, обличал Марию, называл ее обольстительницей и мошенницей, но в решающий момент в зале суда он не появился — то ли политика отвлекла, то ли Александр Федорович почувствовал, что дело будет провальным вне зависимости от вердикта.
Суд постановил: ребёнок не является сыном графа. Мальчика вернули матери-крестьянке. Графу в разводе отказали. Марию оправдали. Странное решение, но в те годы в судах и не такое случалось. В зале подсудимой аплодировали, бросали цветы, женщины плакали.
Мария вышла на свободу, но больше на сцену не вернулась. Вскоре революция смела всё: титулы, заводы, поклонников, сбережения. Вчерашняя графиня и кумир тысяч людей жила в коммуналке на Арбате, продала серебряные ложки и фарфорового лебедя — подарок после одной из премьер.
Марии Пуаре отказали в пенсии: бывшая артистка императорских театров новой власти была не нужна. Старые друзья — Мейерхольд и Собинов — выбили ей крошечное пособие, которого хватало на чёрный хлеб и дешёвый кофе.
Мария Яковлевна Пуаре скончалась в Москве в октябре 1933 года. Похоронили её на Ваганьковском кладбище, могила утрачена. Громкий суд над ней тоже забылся, как некогда ее громкий успех.
А романс «Я ехала домой» остался.
Спасибо за лайки!