Когда Петрович в начале мая покрасил калитку в ярко-зелёный цвет, вся деревня поняла: с дедом что-то случилось.
До этого калитка лет двадцать стояла обычная — серая, перекошенная, с ржавым крючком вместо замка. И самого Петровича всё устраивало. Более того, он любому, кто советовал «хоть подкрасить бы», отвечал одинаково:
— А зачем? Куры всё равно читать не умеют.
И вот теперь этот человек, который последние десять лет ходил исключительно в выцветшем ватнике, вдруг среди бела дня красил забор.
Да ещё и напевал что-то себе под нос.
Первой неладное заметила баба Шура.
Она как раз гнала своих коз через улицу и чуть палку не уронила от удивления.
— Петрович! Ты чего это удумал?
Петрович, стоя на табуретке с кисточкой в руках, важно прищурился.
— Весна, Александровна. Душа красоты просит.
Баба Шура аж остановилась.
— Чего просит?
— Красоты.
— Господи помилуй…
Вечером у магазина уже обсуждали.
— Может, с ума начал сходить? — осторожно предположила продавщица Люба, отпуская колбасу.
— Да рано ему ещё, — сказал тракторист Колька. — Он крепкий.
— Крепкий-то крепкий, а вчера в райцентр ездил и рубашку купил.
— Какую рубашку?
— Красную.
В магазине повисла тишина.
— Красную? — переспросила баба Шура.
— С пальмами, — подтвердил Колька.
— Всё. Точно тронулся.
Вообще Петрович в деревне человеком был известным.
Не потому что богатый или начальник какой.
Просто жил тут всю жизнь.
Сначала трактористом работал, потом механиком, потом сторожем на ферме. Дом у него стоял почти на краю деревни, возле старого пруда, где летом орали лягушки, а зимой пацаны катались на коньках.
Жена его, Валентина, умерла давно. Лет восемь уже прошло.
После этого Петрович как будто усох.
Нет, работать не бросил. Хозяйство держал исправно. Огород копал. Баню топил. Даже зимой дорожку чистил раньше всех.
Но жил тихо, без интереса. Будто по привычке.
И вдруг — зелёная калитка.
Через несколько дней он побрил усы.
Вот тут деревня уже напряглась по-настоящему. Потому что усам Петровича было примерно столько же лет, сколько сельскому клубу.
— Да не может быть, — ахнула баба Шура. — Я его без усов только в армии видела.
— Красивый хоть? — хмыкнула Люба.
— Какой там красивый. Подбородок смешной.
Но главное было не это. Главное — Петрович начал душиться одеколоном.
Причём так щедро, что о его приближении собаки узнавали раньше людей.
— Семён Петрович, ты чего пахнешь как парикмахерская? — спросил однажды участковый.
— А тебе жалко?
— Да мне не жалко. Просто комары теперь за километр падают.
Петрович только хмыкнул и пошёл дальше, поправляя новую кепку. Кепка, кстати, тоже была отдельной темой для разговоров.
Белая. С якорем.
— Он на старости лет в моряки собрался? — удивлялся Колька.
— Может, любовь, — задумчиво сказала продавщица Люба.
Все сразу замолчали. Потом дружно рассмеялись.
— Да какая любовь, Люба! Ему шестьдесят семь!
— И что? Сердце паспорт не спрашивает.
— Ой, началось…
Но Люба, как потом выяснилось, оказалась права. Хотя сначала никто и представить не мог, насколько всё серьёзно.
Всё вскрылось случайно.
В субботу утром Петрович вымыл свою старую «Ниву». Не просто тряпкой грязь стёр, как обычно, а по-настоящему, с шампунем и полировкой. Даже коврики выбил.
Деревня окончательно насторожилась.
— Куда это он собрался? — прищурилась баба Шура, наблюдая из-за забора.
— На тот свет, видать, красиво хочет уйти, — предположил дед Гриша.
— Типун тебе на язык.
Петрович тем временем переоделся в ту самую красную рубашку с пальмами, надушился так, что пчёлы возле сирени начали путаться в маршрутах, и уехал.
Вернулся только вечером. С цветами.
Вот тут соседи взорвались.
— Всё! Баба есть!
— Да быть не может!
— А я говорила!
— Интересно, кто такая?
К вечеру возле магазина уже обсуждали версии.
— Может, из соседнего села?
— Или вдова учительницы?
— Не, учительница хромает, а он вчера возле клуба с женщиной нормально танцевал.
— ТАНЦЕВАЛ?!
Это слово прозвучало почти как «ограбил банк».
Потому что Петрович последний раз танцевал, кажется, ещё на свадьбе сына. А тут — возле клуба. Да ещё и под гармонь.
— Я своими глазами видела, — сообщила Люба. — Стоит весь такой… надушенный. И улыбается.
— Да он вообще улыбаться не умеет.
— Вот и я удивилась.
Через неделю деревня уже жила этой историей.
Петрович начал меняться стремительно и совершенно бесстыдно. Он купил красные кеды. Настоящие, с белыми шнурками.
Когда он впервые прошёл в них мимо магазина, Колька аж сигарету выронил.
— Семён Петрович… это что у тебя на ногах?
Петрович посмотрел вниз.
— Обувь.
— Это я вижу. А чего она красная?
— Чтоб жизнь веселее была.
Колька потом ещё час сидел на лавке молча. Переваривал.
Но самое дикое случилось в воскресенье.
Петрович зарегистрировался в телефоне. В смысле — по-настоящему. С фотографией, сообщениями и какими-то смайликами.
Об этом вся деревня узнала от его внука Витьки, который приехал помочь деду с интернетом.
— Он меня три часа мучил, — рассказывал Витька. — Всё спрашивал, как сердечки отправлять.
— КОМУ?!
— Да не сказал он.
Баба Шура аж перекрестилась.
— Всё. Пропал мужик.
А потом в деревню приехала она.
В понедельник, ближе к вечеру, возле дома Петровича остановилось старенькое синее такси.
Из него вышла женщина. Невысокая, полноватая. В светлом платье в мелкий горошек.
И с такой улыбкой, что даже собака Петровича, злющая Майка, вместо привычного лая вдруг завиляла хвостом.
Вся деревня прилипла к окнам.
Женщина достала сумку, поправила волосы и вдруг засмеялась — громко, легко, будто знала этот двор всю жизнь.
А Петрович стоял возле калитки в своей красной рубашке и улыбался так глупо и счастливо, что баба Шура даже отвернулась от неловкости.
— Господи… прям мальчишка.
Женщину звали Тамара Ивановна. И приехала она из райцентра. Познакомились они, как потом выяснилось, в поликлинике, в очереди к кардиологу.
Петрович сначала всем рассказывал эту историю строго и серьёзно:
— Ну сидели. Разговаривали. Потом чай пили.
Но через какое-то время выяснилось, что всё было куда забавнее. На самом деле Петрович перепутал кабинеты. Вместо кардиолога влез к офтальмологу. И начал жаловаться на давление.
Тамара Ивановна сидела рядом и так хохотала, что чуть очередь не сорвала.
— А он ещё спорил! — рассказывала она потом бабам у магазина. — Говорит врачу: «Да при чём тут глаза, если у меня сердце ноет!»
— А она мне: «Мужчина, вы таблички читать умеете?» — оправдывался Петрович.
— А ты ей что?
— Сказал, что без очков плохо вижу.
— И что?
— Ну она мне и прочитала.
После этого они пошли пить чай в буфет. Потом ещё раз встретились. Потом Петрович неожиданно начал ездить в райцентр каждую неделю.
А потом — красить калитку.
Тамара Ивановна оказалась женщиной шумной, весёлой и совершенно не похожей на прежнюю жизнь Петровича.
Она громко смеялась. Любила яркие платки. Пела, пока полола грядки.
И постоянно спорила с Петровичем.
— Семён, ты опять чай без сахара пьёшь!
— И что?
— У тебя от твоего характера сахар сам вырабатывается.
— Не ворчи.
— Я не ворчу. Я тебя воспитываю.
Петрович от этих слов почему-то расплывался как масло на горячей картошке.
Деревня сначала наблюдала настороженно. Потом — с интересом. Потом уже всей душой втянулась. Потому что невозможно было не втянуться.
Тамара Ивановна быстро перезнакомилась со всеми и через неделю уже знала: у кого куры воруют клубнику, кто пьёт, кто врёт,
кто с кем двадцать лет не разговаривает из-за сарая.
— Хорошая женщина, — признала наконец баба Шура. — Живая.
— Только громкая.
— Ну так и Петрович теперь не тихий.
И это была правда. Петрович изменился совершенно нелепо и трогательно. Он начал смеяться. Не хмыкать, как раньше, а именно смеяться. Громко, иногда даже слишком.
Однажды Колька застал его возле магазина с мороженым.
— Семён Петрович… ты чего?
— А что?
— Ты эскимо ешь.
— Имею право.
— Так ты ж всегда говорил, что это «баловство городское».
Петрович важно кивнул.
— Раньше говорил. А теперь у меня новая жизнь.
Колька потом ещё долго рассказывал это всем подряд, то с возмущением, то со смехом.
Особенно деревню потрясло, когда Петрович согласился петь в клубе. На День села, под гармонь.
— Не, ну это уже перебор, — сказал дед Гриша. — Я лучше голым в речку прыгну.
Но Петрович всё равно вышел на сцену. Смущённый, красный, как та новая рубашка. И спел.
Плохо.
Очень плохо.
Зато с таким счастливым лицом, что к концу песни половина деревни хлопала стоя. А Тамара Ивановна плакала и смеялась одновременно.
— Господи, Семён… ты ж мимо нот идёшь как трактор по картошке…
— Зато от души.
— Это да.
В августе Петрович впервые за много лет устроил у себя во дворе праздник. С шашлыками, длинным столом и самодельным компотом. И даже с музыкой.
Вся деревня пришла. Колька притащил гармошку. Люба — свои знаменитые пироги. Баба Шура — солёные огурцы, они у неё самые вкусные и хрустящие получались. Даже дед Гриша, который обычно дальше своего огорода не выбирался, пришёл в чистой рубашке.
Вечер был тёплый, тихий. Над прудом летали стрекозы. Качались березы за огородом на легком ветру. Где-то лаяли собаки.
Петрович сидел во главе стола, красный от счастья и жары. Тамара Ивановна ворчала на него каждые пять минут:
— Семён, не ешь столько жирного.
— Тамара, отстань.
— Давление потом хватанёт.
— Не хватанёт.
— Конечно. Мужики вообще бессмертные нынче.
Все смеялись, и подтрунивали над новоиспеченной парой. А потом вдруг затихли. Потому что Петрович неожиданно поднялся, с кружкой компота в руке.
— Я чего сказать хотел… — он замялся, почесал затылок и вдруг стал очень серьёзным. — После Вальки я думал — всё. Отжил своё. Дом есть, огород есть, картошка растёт… а внутри пусто.
Тамара Ивановна тихо опустила глаза.
— Я по утрам вставал просто потому, что куры без меня сдохнут.
За столом стало совсем тихо. Даже Колька перестал жевать.
— А потом вот… в поликлинике не в тот кабинет зашёл.
Послышались смешки и сам Петрович хохотнул.
— И понял я одну вещь. Человек, пока живой, вообще-то имеет право быть счастливым. В любом возрасте. Хоть в двадцать, хоть в шестьдесят семь.
Он посмотрел на Тамару Ивановну. Долгим, теплым таким взглядом. И вдруг добавил:
— Главное — не бояться, что люди смеяться будут.
Баба Шура громко всхлипнула.
— Ой, дурак ты, Семён…
— Почему это?
— Потому что растрогал всех.
А вечером, когда гости начали расходиться, деревня ещё долго гудела. Кто-то нёс домой остатки шашлыка. Кто-то спорил про песни. Кто-то смеялся над красными кедами Петровича.
Но почему-то у всех было очень хорошее настроение.
Даже у деда Гриши. Хотя он вообще последние лет пятнадцать был недоволен примерно всем.
А Петрович сидел на лавке возле дома. В красной рубашке. С кружкой ароматного чая. И смотрел, как Тамара Ивановна ругает его кота за украденную сосиску. Смотрел и улыбался так спокойно и счастливо, будто наконец вернулся домой.
И многие в деревне поняли одну простую вещь. Любовь, конечно, может прийти поздно.
Но если приходит — то шумит на всю улицу. Особенно в деревне.
Подписывайтесь, чтобы не пропустить новые рассказы!