Сегодня такое невозможно представить. Два долгих месяца мир оставался в неведении о судьбоносном событии. Европа жила, пила утренний кофе, танцевала кадрили на балах и подписывала скучные торговые договоры, совершенно не подозревая, что человек, перекроивший её границы, уже давно мертв. Наполеон испустил дух 5 мая 1821 года на вулканическом клочке земли посреди Атлантики. Но для лондонских клерков, парижских рантье и венских дипломатов он продолжал дышать вплоть до первых чисел июля.
Капитан Крокат (Крокет), британский офицер с корабля «Цапля», сошел на берег в Портсмуте лишь 4 июля. В кармане его мундира лежало официальное донесение от губернатора Святой Елены Хадсона Лоу. Дальше начинается чисто британская комедия положений, которую Ленц, опираясь на дневники современников, описывает без всякого ложного пафоса.
Премьер-министр лорд Ливерпуль, запыхавшись, спешит на аудиенцию к Георгу IV. Король в тот момент занят вещами куда более приземленными и скандальными. Его затянувшийся развод с нелюбимой женой, королевой Каролиной, превратился в публичный цирк, отравляющий монарху жизнь. И вот Ливерпуль, сдерживая дыхание, выдает заготовленную фразу:
— Сир, ваш величайший враг мертв!
Что отвечает британский суверен? Тот самый человек, чьи армии годами истекали кровью в Испании и при Ватерлоо?
— О боже, неужели она?!
Он искренне решил, что умерла его жена.
Никаких благоговейных пауз. Никакого пиетета перед павшим титаном. Лишь мелкая бытовая радость уставшего мужа. Эту сцену приводит Тьерри Ленц в своем фундаментальном труде «Бонапарт больше не существует». Историк ссылается на воспоминания очевидцев, признавая некоторую анекдотичность, но абсолютную психологическую достоверность сцены, читая которую, невольно думаешь — насколько же реальная история смешнее и жестче любых романов!
Крокат получил свои пятьсот фунтов призовых за доставку — отличные деньги за курьерскую работу.
Признаюсь, читать Ленца — это особое удовольствие. Он не доверяет красивым легендам. Он берет счета за почтовые услуги, чтобы показать, как банально устроена история. Известие ползло по Европе со скоростью уставших почтовых лошадей. Мать Наполеона, Летиция, жившая в Риме, вообще долгое время отказывалась верить в смерть сына, слушая бредни проезжих шарлатанов о том, что императора якобы освободили ангелы. Когда у тебя нет ничего, кроме горя, поверишь и в ангелов.
«Это больше не событие. Это просто новость».
Пожалуй, только Талейран мог так хладнокровно забить последний гвоздь в гроб целой эпохи. Старый хромой лис, человек, который с одинаковой легкостью предавал всех своих господ, произнес эту фразу на светском ужине, даже не поперхнувшись. И она, честно говоря, потрясает своим абсолютным цинизмом, который, впрочем, всегда был так к лицу этому человеку.
В Вене атмосфера была иной. Клеменс фон Меттерних, австрийский канцлер и главный архитектор антифранцузских коалиций, получил известие, находясь вдали от столицы. Вы, наверное, ждете рассказа о том, как он поднял бокал токайского? Или, напротив, как нахмурился, осознав масштаб потери для мировой истории?
Как бы не так. Ленц дотошно изучил австрийские архивы. Реакция Меттерниха — это реакция уставшего бухгалтера, которому сообщили, что давно списанный долг наконец-то аннулирован официально. Холодное, канцелярское облегчение. Для Меттерниха Бонапарт перестал быть живым человеком еще в 1815-м. На Святой Елене сидела не личность, а бюджетная статья расходов.
«Конец обузы», — вот что читается между строк меттерниховских писем. Он сухо информирует императора Франца — того самого, чья дочь была отдана Наполеону в жены. Франц, к слову, тоже не залил слезами паркет своего дворца. Родственные связи уступили место государственным интересам слишком давно, чтобы сейчас играть в сентиментальность.
Кстати, о семье. Мать Наполеона, мадам Мер (Летиция), пережила крайнее горе. Она громко плакала в своей резиденции в Риме, а затем две недели провела в постели.
Большая часть ближайших родственников, включая Люсьена, Луи, Полину и Жерома-Наполеона, присоединилась к её горю.
В Витербо Люсьен получил известие от „курьера, одетого во всё чёрное“. Это вызвало в доме крики и слёзы. В своём австрийском убежище Жером, в свою очередь, был проинформирован — вероятно, из газет — и вскоре получил письмо от Летиции, на которое ответил серией восклицаний: „Огромная потеря, которую мы только что понесли, потеря того, кто всегда был нам отцом, невосполнима! Его смерть была лишь долгой пятилетней агонией! Но его кровь однажды прольётся на головы чудовищ, которые его убили!“ Его жена, Екатерина Вюртембергская, плакала несколько дней и заболела. Бывшая королевская чета Вестфалии затем отправилась в Рим к мадам Мере и кардиналу. Там к ним присоединились Луи и Люсьен. Каролина была освобождена от поездки её строгой матерью, которая написала ей: „Оставьте меня в покое, чтобы я продлила свои дни в скорби“.
Они оставались в Риме пару недель, утешая друг друга. Дипломаты и папская полиция опасались, что это воссоединение семьи может превратиться в политическую демонстрацию. Представители Людовика XVIII даже оказали давление на Святой Престол, чтобы не было разрешено никаких публичных церемоний прощания. Государственный секретарь Консальви заверил их: будут допускаться только строго семейные собрания и молитвы „за отдельного человека“. Сами Бонапарты положили конец этой череде событий из-за собственных разногласий. После тщетных попыток привезти свою мать во Флоренцию, раздражительный Людовик покинул Вечный город, как только были отслужены первые мессы. Люсьен и Жером так же быстро вернулись домой. Таким образом, 15 августа, в день рождения Наполеона, семья снова разошлась.
Мария-Луиза. Вдова. Ленц посвящает ей отдельные, довольно безжалостные в своей документальности страницы. Узнав о смерти мужа, она, будучи герцогиней Пармской, повела себя... скажем так, предельно прагматично. Она уже давно делила постель с графом Нейппергом. Смерть Наполеона стала для неё формальностью, позволившей узаконить новые отношения. Траур был объявлен, но ровно на тот минимальный срок, которого требовал придворный этикет. Ни днем больше. Письмо, которое она написала своему отцу, сквозит вежливым равнодушием. Он был отцом ее сына — вот и все, что осталось от брака, задуманного как союз тысячелетий.
Пасынок Наполеона Эжен де Богарне и его жена провели частную мессу и некоторое время носили траурную одежду (хотя продолжали посещать вечеринки).
А что же сын? Орленок, надежда бонапартистов, маленький Наполеон II. Он, как обычно, не проявил почти никакой реакции. «Как обычно» — это убийственная деталь. Мальчик, которому было десять лет, уже научился не выказывать эмоций. Или, возможно, просто не понимал, что потерял. Или наоборот, понимал слишком хорошо.
А Париж?
Король Людовик XVIII — тучный, страдающий подагрой Бурбон, сидевший на троне, подпёртым иностранными штыками, — отреагировал глухим вздохом облегчения. Полиция была приведена в повышенную готовность. Вдруг недобитые бонапартисты поднимут бунт? Но на улицах стояла тишина. Французские газеты, находившиеся под жестким прессом цензуры, напечатали крошечные, бесстрастные заметки. «Генерал Бонапарт скончался». Даже императорский титул был вымаран.
Александр I, российский император, узнал обо всем еще позже — расстояния в России всегда были лучшим фильтром новостей. Ленц отмечает, что Александр воспринял весть с легким налетом мистицизма. Для него Бонапарт всегда был инструментом провидения. Ушел инструмент — значит, Господь сменил гнев на милость. Философское пожатие плечами монарха, все глубже погружающегося в собственные религиозные сумерки.
Монархи и политики вычеркнули мёртвого корсиканца из списков помех, но романтики немедленно подняли его на щит. Смерть узника на продуваемой ветрами скале стала спусковым крючком ностальгии. Наполеон из полнеющего, больного политика мгновенно превратился в античного героя, в прикованного Прометея. Они плакали — не по реальному человеку, который оставлял сотни тысяч трупов на снегу под Эйлау, на Березине или в песках Египта, а по утраченной эпохе гигантов, на смену которой пришли скучные клерки с их протоколами. Этот образ прокрался и в русскую поэзию: Пушкин, Лермонтов...
Шатобриан, который при жизни поливал императора ядом и называл деспотом, вдруг понял, какой колоссальный литературный образ остался бесхозным. Он выкует из этого гениальную концепцию: мертвый Наполеон завоевал мир, который не смог удержать живым.
С Байроном всё вышло… скажем так, до неприличия театрально. Но чего еще ждать от человека, который пытался свою жизнь превратить в древнегреческую трагедию?
Ленц, когда добирается в своей книге до реакции английских романтиков, пишет об этом с нескрываемой, очень тонкой иронией. Вы же понимаете, для лорда Байрона смерть Бонапарта не была геополитической сводкой или концом исторического этапа. Она стала для него личным, почти физическим оскорблением. Словно из мира вдруг вынесли единственное зеркало, в котором поэт соглашался видеть свое отражение.
Известие настигло его в Италии. Равенна, летняя удушающая жара, пыль. И тут — это письмо.
Знаете, что он сделал в первую очередь? Нет, не бросился к столу писать скорбную оду. Он впал в тяжелейшую хандру, ходил мрачный как туча, огрызался, сутками почти ничего не ел. В одном из писем того времени (кажется, Томасу Муру, хотя тут я могу ошибаться) он бросает совершенно эгоцентричную, но потрясающую фразу. Смысл её сводился к тому, что без Наполеона этот мир стал невыносимо, ничтожно пуст.
(Давайте будем честны: Байрон оплакивал не узника Святой Елены. Он оплакивал утраченный масштаб. Пока был жив корсиканец, даже прикованный к своей скале, в мире существовал хотя бы один человек, равный Байрону по калибру бунтарства. По крайней мере, так искренне считал сам поэт).
Пока британский истеблишмент открывал шампанское, а лорд Ливерпуль облегченно выдыхал, самый знаменитый англичанин Европы скрипел зубами от ярости на собственную родину. Для Байрона губернатор Хадсон Лоу, стороживший Наполеона, был не офицером, выполнявшим приказ короны, а жалким, мелочным тюремщиком. Мещанской вошью, загрызшей больного льва.
Именно Байрон — на пару с тем же Шатобрианом, хотя политически они находились на разных полюсах — начал яростно лепить тот самый миф о мученике. О прикованном к утесу Прометее, которому стервятники в красных британских мундирах ежедневно клевали печень. Это же гениальный литературный материал! Живой, толстеющий экс-император, страдающий от проблем с желудком, романтикам был не нужен. Он их жестоко разочаровал еще в 1814-м, когда буднично подписал отречение в Фонтенбло вместо того, чтобы красиво погибнуть в пороховом дыму с мечом в руке.
А вот мертвый... Мертвый Наполеон оказался идеальной глиной.
Ленц блестяще подмечает эту циничную трансформацию: смерть Бонапарта парадоксальным образом освободила поэтов. Теперь они могли смело приписывать мертвецу любые мысли, любые метафизические страдания. Байрон смотрел на этот затерянный остров в Атлантике и видел там исключительно самого себя — непонятого, изгнанного толпой, великого.
Теперь перенесемся на улицы. Пресса, будто по команде, запустила заголовки: «Бонапарта больше нет».
Ленц замечает, что почти все газетные статьи начинались именно с этих слов. Но дальше — тишина. Десятки брошюр, поспешно напечатанных, распространяли слухи о причинах смерти, некоторые даже отрицали сам факт. Однако эхо было слабым. Публика, измученная войнами, экономическими кризисами, политической нестабильностью, встретила новость без ожидаемого ажиотажа. Европа летом 1821 года была слишком занята насущными проблемами, чтобы по-настоящему взволноваться.
Лондон жил предвкушением грандиозной, абсурдно дорогой коронации Георга IV, назначенной на 19 июля.
Простые британцы жадно раскупали газетные листы не для того, чтобы вчитываться в медицинские бюллетени о вскрытии тела на Святой Елене. Они искали на тех же самых полосах списки приглашенных гостей, детали маршрута королевских карет и описания бархатных мантий. Миру было гораздо интереснее, какие перья наденут лорды на праздничный банкет, чем то, какие слова прошептал в бреду человек, перед которым когда-то дрожала Европа.
Смерть Бонапарта оказалась просто вытеснена на задворки хроники расписанием лондонского фейерверка.
И всё же что-то происходило. Не на площадях, не в парламентах, а где-то глубже. Один из современников обронил фразу, которую Ленц цитирует: «Мы "кричали внутри"... и потом об этом почти не говорили». Вот она, разгадка. Эмоции были, но скрытые, запрятанные под спуд повседневности. Смерть Наполеона не вызвала коллективного катарсиса. Скорее, тихое, сдавленное чувство — как будто дверь в прошлое наконец закрылась, но никто не знал, что теперь делать.
Почему так? Возможно, дело в самой природе события. Наполеон умер далеко, на забытом острове, шесть лет спустя после Ватерлоо. Он уже превратился в персонажа легенд, в миф. Его реальная смерть мало что меняла в политическом раскладе. Как замечает Ленц, «потребовалось бы как минимум десятилетие, чтобы гигант вышел из гробницы памяти и был мощно воскрешен в умах и сердцах». Легенда рождалась не в момент смерти, а позже — когда вернулись товарищи по изгнанию, когда вышли мемуары, когда тоска по великому прошлому стала политическим инструментом.
Задумаемся: а не была ли эта тишина формой уважения? Или, напротив, знаком полного забвения? Я думаю, ни то, ни другое. Скорее, это была пауза — коллективный вдох перед тем, как начать переосмысливать произошедшее. Наполеон, диктовавший собственный некролог за неделю до смерти, включивший в него титул «император Наполеон», одержал маленькую посмертную победу над губернатором Лоу. Но настоящую победу он одержал позднее, когда его образ стал не просто политическим знаменем, а частью культурной ДНК.
P.S.
Говорили, что Бернадотт втайне плакал и повторял: «Наполеон был величайшим полководцем, когда-либо появлявшимся на земле со времен Цезаря».
Даву в письме к Сезару Лавилю написал: «Я скучаю по нему гораздо больше, чем ожидал».
Артур, герцог Веллингтон, сказал: «Теперь я могу с уверенностью сказать, что я самый успешный генерал из ныне живущих».
Веллингтон всегда высоко отзывался о Наполеоне (по крайней мере, публично). Когда его спросили, кто был величайшим генералом своего времени, он, как известно, ответил: «В наше время, в прошлые времена, в любое время — Наполеон», или когда он сказал, что присутствие Наполеона на поле боя стоит 40 000 человек.
Узнав о смерти Наполеона, Бетховен заметил: «Я уже сочинил подходящую музыку для этой катастрофы». Это высказывание относилось ко второй части его Симфонии № 3, «Героической». Изначально «Героическая» должна была быть посвящена "республиканскому" Наполеону, которым Бетховен восхищался. Однако Бетховен был настолько разочарован провозглашением Наполеона императором, что изменил посвящение на «В память о великом человеке».
Задонатить автору за честный труд
Приобретайте мои книги в электронной и бумажной версии!
Мои книги в электронном виде (в 4-5 раз дешевле бумажных версий).
Вы можете заказать у меня книгу с дарственной надписью — себе или в подарок.
Заказы принимаю на мой мейл cer6042@yandex.ru
«Последняя война Российской империи» (описание)
«Суворов — от победы к победе».
Мой телеграм-канал Истории от историка.