Северный Кавказ. Экспедиция “Прометей”.
Магнитометр фиксирует невозможное отклонение, проводник требует немедленно уходить, а на высоте 5000 метров группа замечает нечто прикованное к скале.
Из архивных материалов закрытого дела 1936 года.
Путь вверх начался в 4:00 утра, когда ледяной рассвет только едва обрисовал контуры зубчатых хребтов, и каждый мой шаг отдавался глухим эхом в костях. Мы шли в связке, по колена проваливаясь в свежий хрустящий снег, который на этой высоте напоминал битое стекло. Мороз кусал за лицо, и пар от нашего дыхания мгновенно превращался в иней на воротниках телогреек. Нашим проводником был старый балкарец по имени Хассан — угрюмый человек с лицом иссечённым морщинами, как кора древнего дуба.
Он согласился вести нас только после того, как Сиров пригрозил ему трибуналом. Хассан постоянно оглядывался на вершину, шепча что-то на своём языке, и я улавливал только одно повторяющееся слово нарт, что в местном эпосе означало великана богатыря. Первые 3 дня были изнурительным марафоном против гравитации и ветра. Мы поднимались по северо-восточному гребню, обходя ледовые трещины, которые зияли синевой, словно открытые раны земли.
Семёнов тащил на спине тяжёлую радиостанцию 12р. И я видел, как жилы вздуваются на его шее от напряжения, но он не проронил ни слова жалости, только методично переставлял ноги. На вторую ночь, когда мы разбили лагерь на высоте 3500 метров, ветер начал выть так, будто в скалах стонали тысячи замученных душ, и Хассан отказался выходить из своей палатки, утверждая, что горы предупреждают нас. Я дежурил у Примуса, пытаясь растопить снег для чая, и вдруг почувствовал странный запах.
Не запах озона перед грозой, а нечто органическое, тяжёлое, напоминающее запах сырого мяса и раскалённого металла одновременно. Магнитометр в моём кармане начал издавать тихий писк. Стрелка бешено вращалась, указывая не на север, а строго вверх, на отвесную стену Кюртютау, которая возвышалась над нами чёрным монолитом. Утром Хассан подошл ко мне и тихо сказал: "Туда нельзя ходить.
Там живёт тот, кто пьёт время. Мой дед видел его, и его глаза вытекли от страха". Сиров услышал это и грубо оборвал старика, приказав свернуть лагерь и проверить оружие. Для него всё это было лишь религиозными предрассудками отсталого элемента.
Мы продолжили подъём, и чем выше мы забирались, тем тише становилось вокруг. Птицы исчезли. Даже ветер, казалось, обходил это место стороной, создавая зону мёртвой, давящей тишины.
На четвёртый день мы вышли на узкий карниз, за которым открывался вид на безымянный цирк, скрытый в тени ледника. И именно там мы увидели это. Высоко на отвесной стене, на высоте почти 5000 метров, темнело пятно, которое сначала показалось нам необычным скальным выходом, но при взгляде в бинокль у меня перехватило дыхание. Там, прикованный к граниту цепями, чьи звенья были размером с человеческую голову, висел гигант.
Его рост был не менее 3 метров, а тело казалось отлитым из тёмной бронзы и живой плоти. Он висел в позе распятого, но его руки были раскинуты шире, а голова бессильно упала на грудь, покрытую коркой льда и запёкшейся крови. Но самым жутким было не это. Над ним, вцепившись когтями в его развороченный бок, сидела птица.
Она была огромной, с размахом крыльев метров четыре, и её перья отливали нездоровым металлическим блеском. Птица методично, леденящим душу спокойствием погружала свой мощный клюв в открытую рану на боку гиганта и вырывала куски плоти, которые тотчас проглатывала. Мы застыли, не в силах пошевелиться. Белов осенил себя крёстным знаменем, позабыв о партийном билете в кармане, а Ковалёв непроизвольно вскинул винтовку.
В окуляре бинокля я видел, как из раны гиганта течёт не обычная красная кровь, а некая густая светящаяся субстанция, напоминающая расплавленное золото, которое дымилось на холодном воздухе. Птица мутант вдруг замерла и повернула голову в нашу сторону. Её глаза были абсолютно чёрными, без зрачков, и в них читался разум настолько древний и холодный, что моё сердце пропустило удар. Хассан рухнул на колени, закрыв лицо руками, и завыл от первобытного ужаса.
Но Сиров уже отдавал приказ. Ковалёв, огонь! Сбить эту... Грохот выстрела трёхлинейки разорвал тишину гор.
Эхо запрыгало по скалам, и пуля ударилась в металлическое оперение птицы, выбив сноп искр, будто попала в бронеплиту танка. Птица издала пронзительный крик, похожий на скрежет железа о гранит, и медленно расправила свои циклопические крылья, готовясь к атаке. Я смотрел на гиганта, и в этот момент мне показалось, что его пальцы толщиной с моё запястье едва заметно дрогнули, сжимаясь в кулак. Цепи, сковывавшие его, не были похожи ни на один известный мне сплав.
Они были чёрными, поглощающими свет, и от них исходило едва уловимое гудение, которое я чувствовал зубами. Мы стояли на узком уступе, беззащитные перед небесным хищником. И я понял, что миф о Прометее, который я читал в детстве, был не сказкой, а точным отчётом о наказании, которое длится тысячи лет. Птица сорвалась со скалы и камнем пошла вниз, прямо на нас, закрывая собой тусклое солнце.
И в этот миг я понял, что наша экспедиция только что переступила порог ада. Сиров кричал что-то про устав и боевую готовность, но его голос тонул в рёве крыльев существа, которое было рождено до того, как на планете появился первый человек. Я прижался к скале, чувствуя, как холодный пот замерзает под телогрейкой, и увидел, как из раны великана выпал кусок светящейся печени, мгновенно начавшей восстанавливаться прямо на глазах, будто время для его плоти текло вспять. Это было биологическое чудо и инженерный кошмар одновременно.
И я, зажмурившись, нажал на кнопку затвора своего Феда, фиксируя первый кадр нашего коллективного безумия. Ковалёв выстрелил ещё дважды, и одна пуля всё же нашла слабое место в сочленении крыла птицы. Брызнула густая чёрная жидкость, и существо, потеряв равновесие, врезалось в снежный склон в десяти метрах от нас. Оно не умерло.
Оно извивалось, пытаясь снова взлететь, и его клюв клацал с такой силой, что крошил камни в пыль. Сиров выхватил маузер и начал всаживать пулю за пулей в голову мутанта, пока тот наконец не затих, превратившись в груду перьев и зловонной плоти. Но торжествовать нам не пришлось. Эхо выстрелов и крик птицы пробудили того, кто висел на скале.
Гигант медленно, с нечеловеческим скрипом шейных позвонков поднял голову, и я увидел его глаза. Два колодца нестерпимо яркого белого пламени, в которых горела ярость миллиардов лет одиночества.