В одной из передач "Дежурный по стране" Михаил Жванецкий вспоминает своё детство. Отец его в конце войны был главным врачом госпиталя, до этого — на фронте. И мальчик видел то, что видели тогда дети врачей и медсестёр: госпитальный двор, безногих мужиков на одеялах, расстеленных прямо на траве. Они упражнялись — кидали друг другу мяч, перекатывали тяжёлые шары, разрабатывали руки и плечи. Все без ног. Все в кальсонах — белых, казённых, подвёрнутых и завязанных узлом там, где у обычного человека должно быть колено или бедро. Сверху больничный халат. В этом виде они потом и ходили по городу.
И ещё, говорит Жванецкий, после войны их было видно везде. Особенно тех, у кого не было ног до самого таза. Таким протез не поставишь, костыли не помогут. Они передвигались на самодельных тележках: квадратная доска, четыре шарикоподшипника по углам, в руках — деревянные утюжки или кулаки в кожаных накладках. Отталкивались от асфальта и катились.
И вот что он помнит сильнее всего. Идёшь по улице, и тебе навстречу едет такой человек. Взрослый. Широкоплечий. Сильные руки. Красивое мужское лицо. И этот красивый, сильный взрослый мужчина — ростом по пояс. Потому что ниже пояса у него ничего нет.
Между ним прежним и теперешним — одна секунда. Свист мины, которого он успел или не успел услышать. Толчок в грудь от близкого разрыва. Минное поле, на которое ступил, потому что командир сказал: вперёд. Танк, наехавший на окоп. Скользкая подножка эшелона уже на обратном пути, когда война кончилась. Одна секунда — и человек, уходивший в полный рост, возвращается ростом вот по сих пор.
Их было очень много. Не десятки и не сотни — миллионы. Целое поколение мужчин, у которых эта секунда отняла половину тела. По разным подсчётам, после войны в Советский Союз вернулось от двух до двух с половиной миллионов инвалидов. Каждый десятый фронтовик. Целое государство внутри государства.
Они ездили на своих досках по рынкам, по вокзалам, по дворам. Просили милостыню — не потому что были тунеядцами, а потому что инвалидной пенсии не хватало даже на хлеб. Пили — потому что иначе было не уснуть. Пели под гармонь — у некоторых это получалось так, что замирали целые перроны. Дрались между собой. Умирали рано. Иногда замерзали зимой прямо на этих своих тележках, не доехав до ночлега.
В 1949-м, к семидесятилетию Сталина, начались первые массовые «зачистки» городов от инвалидов. Перед праздниками их собирали с улиц и вывозили — формально в дома инвалидов, фактически в специнтернаты, чаще всего в глухих местах, подальше от железных дорог и больших городов. Самая известная такая точка — бывший Спасо-Преображенский монастырь на Валааме, куда в 1950 году свезли инвалидов войны со всего Северо-Запада. Но Валаам был не один. Подобные дома были в Горицах, в Бахчисарае, в Омской области, на Сахалине — десятки по всей стране.
Условия в них описаны людьми, которые там работали, и теми немногими, кто оттуда выбрался. Холодные кельи. Печи, которые топили сами те, у кого ещё были руки. Продуктов в обрез. Медицины почти никакой. Письма доходили не всегда: иногда родственникам сообщали, что человек умер, хотя он был жив, — чтобы не приезжали и не забирали. Иногда наоборот: человек писал домой годами, а ответов не было, потому что письма не уходили.
Художник Геннадий Добров приехал на Валаам в семидесятых и нарисовал тех, кого ещё застал. Самый известный его рисунок так и подписан: «Неизвестный солдат».
Ни рук. Ни ног. Ни слуха. Ни речи. Только глаза — внимательные, живые, всё понимающие.
Имени нет. Под рисунком художник написал одно слово: «Неизвестный». На Валааме, в доме инвалидов в стенах бывшего монастыря, этот человек прожил годы. Кто он, откуда родом, на каком фронте его так — не помнил уже никто, в том числе он сам. Осталось только то, что вы видите.
Он — ПОБЕДИТЕЛЬ.
И мужики лет двадцати пяти — тридцати, играющих в мяч на одеяле - победители. Если бы война их не догнала, у них родились бы дети, потом внуки. Они бы жили обыкновенную долгую жизнь — работали, ругались с жёнами, ходили на рыбалку, чинили заборы. Вместо этого у них была одна секунда, а потом доска на четырёх подшипниках и кальсоны с узлом ниже пояса.
Война — это вообще машина по производству таких секунд. Миллионы секунд, после которых ничего уже нельзя вернуть назад.
Победа была настоящей и огромной — спорить с этим бессмысленно и стыдно. Но память о ней всегда выходит однобокой, если из неё аккуратно вынуть госпитальный двор, тележки на подшипниках и кальсоны, завязанные узлом. Маршалы на белых конях в этой памяти есть. А широкоплечего мужчины, который катится мальчишке навстречу и смотрит ему в глаза снизу вверх, — почему-то нет.
9 мая стоит помнить и парад, и знамя над рейхстагом, и деда в орденах. Но рядом с ними — и этих. В кальсонах. На дощечках. Ростом по пояс. Тех, у кого война отняла половину тела за одну секунду и не вернула обратно ничего.
У страны, которая умеет помнить только удобное, память всегда будет короткой. Длинная память — это когда помнишь и то, чем гордишься, и то, чего стыдишься. И второе — труднее.
И когда в следующий раз вы увидите этот рисунок — посмотрите ему в глаза подольше. Имени мы у него уже не узнаем. Но хотя бы не отвернёмся.