В июле сорок четвёртого Шуре Воронцовой было шестнадцать. Она шла пешком из Беломорска на разминирование Сегозерского района — с такими же подростками, со щупом и крюком. По дороге им встретились телеги с солдатами. «Сапер ошибается один раз», — сказали солдаты и откинули пологи. В телегах лежали тела саперов.
Через несколько дней её отряд потерял семерых сразу. Колесо телеги, на которой везли снятые мины, наехало на одну из них. Чуть позже двое мальчишек, Юра пятнадцати лет и Саша шестнадцати, не дождавшись командира, вернулись к двум оставленным минам и стали тащить их руками. От Юры остался обезглавленный труп. От Саши — две ступни.
Их учили десять дней. Потом давали щуп — самодельный, чуть длиннее метра, — и отправляли в поле. Миноискателей было два на четыре района, и оба не работали — не было батареек. Мины снимали руками. Взрыватели выносили в подолах платьев.
В Оште, на бывшем фронте с финнами, девочкам было по семнадцать-восемнадцать. Перед отправкой у всех отобрали паспорта — чтобы не сбежали. Маруся Пашкова обиделась, что командир сама снимает все взрыватели, и попросила доверить ей. Через минуту за спиной Клавдии Логиновой раздался взрыв. «Куста уже не было, а Маруся, вся обгоревшая, лежала в воронке. Белое ситцевое платьице на ней выгорело». Несколько часов она была ещё жива. Успела сказать: «Девочки, передайте маме мою ложку, пусть она помнит меня».
Жене Панфиловой было семнадцать, светловолосая, с синими глазами. Подорвалась на мине. «От Жени почти ничего не осталось. Лишь кусочки розового сарафанчика висели на дереве». Тасе Новожиловой — шестнадцать. В тот день она ждала в гости мать и обещала подружкам маленький праздник. Засомневалась перед миной в воде; подбежал парень с соседнего поля, сказал «эх ты, трусиха», рванул мину снизу. Он погиб сразу. Тася лежала с вырванными внутренностями, пыталась запихнуть их обратно и повторяла: «Как же я маме покажусь в таком виде?»
Славе Попову было шестнадцать. Пришёл добровольцем - мстить — отец и двое братьев погибли на фронте. Погиб через два месяца. На личном счету у него была тысяча мин.
На острове Клименецком посреди Онеги двадцатилетняя Зинаида Шустикова командовала взводом таких же девочек. Письмо в штаб от 15 июля 1944 года: «Уезжаем в 8 часов утра, возвращаемся в 10 вечера. Нет выходных, даже постирать нет времени. У людей отсутствует обувь. Если возможно, прошу обеспечить команду обувью и брюками, т. к. дней через 5–7 никто не сможет выйти на работу».
В Новороссийске девочки обвязывали разбитые мужские ботинки сорок третьего размера телефонными проводами, чтобы не слетали. Поверх платьев — фуфайки. Декабрь, дожди с моря; к утру не успевали высохнуть в подвале — натягивали сырыми и шли работать. За окончание курсов лучшим выдавали премию: пачку табака. В женском коллективе табак заменяли куском мыла.
Под Витебском за полтора года погибли и были тяжело ранены пятьдесят девять минёров — из них сорок пять подростки 1927–1928 годов рождения. То есть шестнадцати-семнадцати лет. Начальника одной из районных команд после подрыва несли на руках тридцать километров до станции. В Витебске его не приняли ни в одну больницу. Когда наконец удалось его устроить в областную, то пришлось ампутировать ногу из-за несвоевременного оказания медицинской помощи.
На Лидию Патрашину, потерявшую стопу в сентябре сорок четвёртого, в госпитале забыли снять узел шва. Два года ходила на костылях, рана не заживала. Марию Кузнецову, тяжело раненную в обе ноги в сорок пятом, десятилетиями считали «инвалидом по труду» и платили мизерную пенсию. Статус инвалида войны дали много лет спустя.
Когда работа кончилась — а в Оште она кончилась первого сентября сорок шестого, через год и четыре месяца после Победы, — паспорта вернули. Документов о разминировании не выдали. В трудовые книжки эти годы не записали: формально девочки не служили в армии, числились гражданскими. Шестнадцать лучших оштинских разминёров представили к ордену Красной Звезды и медали «За боевые заслуги». Никто наград не получил — «по неизвестным причинам». Десятки имён вообще не попали в архивы.
Один из бывших секретарей райкома комсомола, говорят, как-то обронил про них: «Все они были отбросы общества». Среди них действительно были сироты, дочки раскулаченных, дочки репрессированных. У шестнадцатилетней Тамары, лучшего командира взвода, мать сидела в лагерях.
Каждый год девятого мая по телевизору идёт парад. Про девочек в подвязанных проводами ботинках, которые после Победы ещё полтора-два года ползали с щупом по болотам и виноградникам, не говорят почти никогда. Они и сами не говорили. Вернулись в свои сёла, доили коров, рожали детей.
Передайте маме мою ложку.