В сентябре 1854 года под Альмой русская армия отступала. Раненых везли в Севастополь на чём придётся — на крестьянских телегах, на снятых дверях, на собственных шинелях. Им было нечем перевязать раны. Полотна не хватало уже к вечеру первого дня.
Между телегами ходила девушка лет двадцати семи, в матросской куртке, с обрезанными волосами. У неё была своя телега, верх обтянут белой материей. На телеге стоял бочонок с водой, рядом — уксус, вино и белое полотно, разорванное на полосы. Она промывала раны водой с уксусом, перевязывала, давала раненому глоток вина, чтобы было не так больно. Никаких медикаментов у неё не было. Имени её никто не спрашивал. Её звали просто — Даша.
Она родилась 17 марта 1827 года в селе Ключищи Казанской губернии, в семье матроса 10-го ластового экипажа Черноморского флота Лаврентия Михайлова — отец служил во вспомогательном флоте, на маленьких судах грузоподъёмностью не больше двух тонн, которые в XIX веке называли ластовыми. Запись о её рождении сохранилась в метрических книгах Ключищ. Мать, прачка, умерла рано. В ноябре 1853 года не стало и отца. Даша осталась круглой сиротой; ей было двадцать шесть.
Воспитание у неё было морское. Сергеев-Ценский потом напишет в «Севастопольской страде»: «Даша плавала, как дельфин. Иногда пропадала целыми днями на Чёрной речке, выдирая раков из нор. Гребла не хуже заправского гребца и ставила парус…»
После смерти отца она зарабатывала стиркой чужого белья. А когда началась война продала корову, скудные пожитки, на вырученные деньги купила лошадь, телегу, бочку с водой. К этому прибавила уксус — обрабатывать раны, вино — поить ослабевших, и белое полотно — на перевязки. Отрезала косы и переоделась матросом. (Через какое-то время её разоблачили, и дальше она жила под своим именем.) Соседки решили, что Даша помешалась. Они ошибались. У неё был план. Верх повозки она затянула белой материей — и получился, по сути, первый в истории военного дела передвижной перевязочный пункт.
Шла Крымская кампания. Россия воевала с коалицией Великобритании, Франции, Османской империи и Сардинии — формально из-за спора православной и католической церквей о святых местах в Иерусалиме и Вифлееме, по существу — из-за всего сразу. В сентябре 1854 года десант коалиции высадился у Евпатории, и русские войска начали отступать к Севастополю.
Даша поехала навстречу — к реке Альме, на поле сражения, где раненые сутками лежали на сырой холодной земле. Она перевязывала всех подряд — и своих, и чужих: французов, англичан, турок, сардинцев. Её повозку прозвали «Каретой горя». С утра до ночи, под огнём, она вывозила раненых в тыл. Однажды у неё убило лошадь, и какое-то время она тащила раненых на себе, пока офицер не приказал выдать ей новую. О страхе она говорила коротко: «Чего мне бояться? Ведь не дурное дело делаю. А убьют меня — так люди добрым словом помянут».
После Альмы армия отступила в Севастополь, и Даша вместе с ней. В осаждённом, голодном городе она носила на бастионы воду и пищу, перевязывала на пунктах, утешала: «Всё будет хорошо, потерпи, миленький». Один из брошенных домов она приспособила под маленький госпиталь. К ней присоединились другие женщины — жёны и дочери матросов. Жители несли еду, тряпьё, одеяла.
Народная молва назвала её Дашей Севастопольской. Слух о ней дошёл и до Петербурга. Через два месяца после начала осады в расположение войск приехали младшие сыновья Николая I — великие князья Михаил и Николай, «для поднятия духа русского воинства». Им рассказали про Дашу. Они написали отцу.
Император велел наградить «девицу Дарью за оказываемое ею примерное старание в ухаживании за больными и ранеными в Севастополе» золотой медалью «За усердие» на Владимирской ленте. К медали — пятьсот рублей серебром. После замужества обещано было ещё тысячу «на обзаведение». По правилам, золотую «За усердие» давали только тем, у кого уже было три серебряных, — для Даши сделали исключение. Приказ о награждении объявили по всему Черноморскому флоту.
12 ноября 1854 года в Севастополь приехал Пирогов. Он пришёл в ужас от того, что увидел: «Я никогда не забуду того первого въезда в Севастополь. Это было в позднюю осень 1854 года. Дождь лил как из ведра. Больные, а между ними ампутированные лежали по двое, трое на подводах, стонали и дрожали от сырости… Слышались стоны раненых, карканье хищных птиц и отдалённый гул севастопольских пушек». Раненые умирали не столько от ран, сколько от заражений.
Среди местных женщин, помогавших ему, он сразу выделил Дашу: «При перевязке ежедневно можно видеть трёх-четырёх женщин, одна из них — знаменитая Дарья, которую Государь наградил медалью и золотым Крестом с надписью “Севастополь”. Кроме Дарьи, есть девушка лет семнадцати; одна жена солдата и другая — жена моряка. Они ухаживают за ранеными и ассистируют при операциях». Жене Пирогов писал, что после девяти часов в лазарете возвращался домой «весь в крови, в поту, в гное, в нечистоте»; платье Даши, надо полагать, выглядело так же.
Она ассистировала ему на операциях. Перевязывать она умела превосходно, а медицинских знаний у неё не было — и Пирогов добился, чтобы из Петербурга прислали профессионалок. Так в Севастополь приехали три отряда сестёр Крестовоздвиженской общины, тех самых, которых потом назовут «белыми голубками»: первая в мире женская военно-медицинская служба, прообраз будущего Красного Креста. Среди приехавших были Екатерина Бакунина, внучатая племянница фельдмаршала Кутузова, и Екатерина Грибоедова, сестра писателя. Под одной крышей с ними работала сирота-прачка из Ключищ.
Героическая оборона Севастополя длилась 349 дней — до 8 сентября 1855 года. Когда всё кончилось и Даша пришла прощаться со своими «ребятами», солдаты подарили ей икону Спасителя.
Летом 1855 года она вышла замуж — за матроса Василия Хворостова. Венчались в церкви апостолов Петра и Павла в Севастополе. Императорские деньги, обещанные «на обзаведение», она получила; на них купили трактир в посёлке Бельбек. Дело не пошло: Даша отпускала водку и продукты в долг, долги не возвращали. Имущество распродали и перебрались в Николаев. Вскоре муж умер — спился.
Дарья Лаврентьевна вернулась в Севастополь. И, оставшись одна, занялась тем, чем уже занималась двадцатилетней под огнём, — собрала вокруг себя других женщин. В Севастополе она организовала общину сестёр милосердия, которые ухаживали за инвалидами Крымской войны и опекали девочек-сирот, дочерей погибших матросов. Тех самых, какой когда-то была она сама.
Жила тихо, на Корабельной стороне, много лет. По престольным праздникам надевала чёрное вдовье платье — единственным его украшением были императорские награды и золотой крест, пожалованный императрицей, — и шла на службу в церковь благоверного князя Александра Невского. После службы сидела на скамеечке у калитки и разговаривала с соседями.
Осенью 1892 года она вернулась в Ключищи, в село, где родилась, и пожертвовала местному храму икону Николая Чудотворца, которая была с ней всю осаду. Оттуда уехала к дальней родне в село Шеланга на Волге, в нынешнем Верхнеуслонском районе Татарстана. Там и умерла 14 декабря 1893 года, «оставив на вечное себе поминовение 100-рублёвый билет вечного вклада». Об этом сообщил священник Андрей Боголюбов в истории Иоанно-Предтеченской церкви, изданной в Казани в 1902 году.
Могила на сельском кладбище не сохранилась. На территории местной школы ей поставили памятник.
Есть наградной лист. Письма Пирогова. Запись в метрической книге Ключищ. Запись о смерти в Шеланге. Севастопольская община, которую она собрала. Икона Спасителя от солдат и икона Николая Чудотворца, отданная сельскому храму перед смертью. Сто рублей, оставленные на «вечное поминовение». Памятник у школы в селе, где она родилась. И — на старом групповом снимке 1901 года, среди последних защитников Севастополя, маленькая женщина в белом платке с медалью на груди. Принято считать, что это она.
Глядя на снимок, в это легко поверить.