Фильм "Ангелы Ладоги" стал фильмом открытия 48-го Московского международного кинофестиваля, уже вышел в прокат и возглавил первый уикенд по кассовым сборам. О том, почему "Ангелы Ладоги" снимали не на Ладоге, как команда восстанавливала историю малоизвестного подвига буеристов по время Великой Отечественной войны, и о современном военном кино в интервью ТАСС рассказал режиссер картины Александр Котт
—"Ангелы Ладоги" открыли 48-й Московский международный кинофестиваль. Приоткройте для наших читателей завесу тайны, как он туда попал и как стал фильмом открытия?
— Продюсеры показали фильм отборщикам, и они посчитали, что этот фильм должен открывать фестиваль. Никаких тайн, интриг и расследований.
— Фильм посвящен малоизвестному эпизоду блокады. Расскажите, почему вы решили взяться именно за этот материал и чем он вас привлек?
— Я снял достаточно много фильмов о Второй мировой войне и в какой-то момент даже сказал себе: "Все, пауза, хватит". Но когда продюсеры Наталья Коткова и Ирина Малашева дали мне почитать сценарий, я, конечно, немного растерялся, потому что история буеристов — это то, о чем я никогда не знал и даже не слышал. И эта история меня захватила, потому что это безумно красиво: я представил себе огромный девятиметровый белый парус на льду во время войны. И я согласился, а потом уже стал думать, потому что это очень сложная тема, малоизученная. Существует одна глава в книге замначальника штаба Балтийского флота, он был спортсменом, организатором парусного спорта. Еще были чертежи тех самых буеров военного времени, по ним мы создали наш первый буер. Было вообще интересно, поедет ли… и поехал. Мне вообще было интересно и изучать эту тему, и снимать, потому что это кино не о войне, а о дружбе, о молодых спортсменах на войне, о любви на войне и немного о детском взгляде на войну.
— Как известно, в любом художественном фильме есть доля вымысла. В какой пропорции здесь соблюдались историческая точность и художественный вымысел?
— У нас игровое кино, а не документальное, поэтому не было задачи следовать всем нюансам. Да и мы знаем только факты, а все, что было на самом деле, не знает никто. Нас там не было просто. Я думаю, что процентов восемьдесят все равно вымысел. Но есть реальные факты: буера действительно существовали, эти ребята были, немцы гонялись за буерами. Дорога жизни занимала восемь-десять часов, а они преодолевали этот путь за 20 минут со скоростью до 100 км/ч. И название фильма "Ангелы Ладоги" не выдумано нами, их действительно так называли. Они словно появлялись из ниоткуда, когда уже ни у кого не оставалось надежды. Большие белые паруса были похожи на крылья ангелов.
— Расскажите немного о процессе съемок. Где проходили съемки и насколько это было сложно?
— Это была та прекрасная зима, в которой зимы не было. Лед на Ладоге не замерзал так, как нужно для съемок, поэтому там снимать было невозможно. Мы работали на Финском заливе, в местах, где лед буквально лег на грунт, а также на озере в Токсово. На озере было проще: там не было таких сильных ветров и волнения. Мы даже специально замораживали лед сетками, чтобы он держался. Конечно, было очень тяжело обеспечить безопасность, особенно детей. С нами постоянно работали сотрудники МЧС, сверлили лед, проверяли толщину и решали, можно ли выпускать группу на площадку.
— А как артисты учились управлять буерами?
— Сейчас этот вид спорта существует, и, например, в Хабаровске на показ фильма пришли современные буеристы — дети, которые занимаются этим спортом. Они рассказывали нам, как правильно управлять буером, какие ошибки мы допустили. Артисты сначала учились ходить под парусом, чтобы понять принципы управления. У нас были консультанты, яхтсмены и буеристы. Конечно, мы не допускали опасных ситуаций, но актеры действительно умели управлять буером, знали, как поворачивать, как набирать парус, как разгоняться.
— Вы уже не первый раз обращаетесь к военной тематике. Почему вас так привлекает именно она?
— Меня интересует человек в пограничном состоянии. Я снимал "Брестскую крепость", "Конвой PQ-17", "Седьмую симфонию" — истории, где у людей исчезает надежда и кажется, что мира уже никогда не будет. Особенно меня интересует момент, когда слабые становятся сильными. Например, в "Брестской крепости" герой Павла Деревянко — человек, который в первый день войны испугался, спрятался, снял петлицы, но потом нашел в себе силы возглавить оборону крепости. Для меня до сих пор загадка, как обычный испуганный человек способен на такое. Военные фильмы — это еще и зеркало для режиссера. Каждый раз думаешь: "А что бы сделал ты сам?"
— То есть вы считаете, что фильмы об СВО снимать пока рано?
— Я уверен в этом, потому что, находясь внутри события, на него невозможно взглянуть холодными глазами. А без этой дистанции кино, мне кажется, не получается, получается слишком эмоциональная история. Сейчас много снимается фильмов на эту тему, и это нормально, но лично я просто не чувствую, что могу об этом рассказывать. Когда ты оказываешься внутри события, ты, как ни странно, не видишь его по-настоящему. Я это очень остро почувствовал, когда снимал фильм про землетрясение в Спитаке 1988 года. Казалось бы, прошло много времени. Но когда на площадку приходили актеры, для которых это была личная трагедия, они буквально начинали плакать. Поэтому мне кажется, что о таких событиях нужно говорить только спустя время, когда появится возможность посмотреть на них спокойнее, трезвее, холодным взглядом.
— Какие темы, на ваш взгляд, сегодня недостаточно раскрыты в российском кино?
— У нас вообще почти не снимают обычное человеческое кино. Такое, как "Служебный роман", "Москва слезам не верит", — истории про современных людей, их отношения, любовь, жизнь. Сейчас все ушло в жанры: война, сказки, фантастика, спортивные драмы. Нет хороших романтических комедий, нет фильмов про обычную жизнь. Создается ощущение, что продюсеры и прокатчики считают, будто зритель на такое не пойдет.
— Что вы думаете про ремейки? Нужно ли сегодня переснимать советскую классику?
— Это уже некая данность. Часто говорят, что ремейки — это признак того, что авторам нечего сказать нового, но мне кажется, все немного сложнее. На самом деле это обращение к прошлому, к эмоциям и воспоминаниям зрителя. Я помню, как был на "Чебурашке", и весь зал начинал подпевать знакомым песням. И ты понимаешь, насколько сильно людей цепляет это чувство узнавания, возвращения в детство. Потому что у многих советское кино связано с ощущением стабильности, семьи, какого-то понятного и спокойного мира. Такие фильмы для многих становятся не просто кино, а частью личной памяти. И в этом, мне кажется, нет ничего плохого. Конечно, есть удачные ремейки, есть неудачные. Главное, чтобы это не превращалось в спекуляцию на ностальгии.
— А вы бы сами сняли ремейк?
— Да, наверное, снял бы. Например, "Отроков во Вселенной", "Через тернии к звездам", "Москва — Кассиопея". Мне кажется, эти фильмы даже сейчас смотрятся невероятно современно. Когда их пересматриваешь, возникает ощущение, что потом у них многое заимствовали — визуально, по атмосфере, по ощущению фантастики. Меня до сих пор поражает, как это было снято технически и художественно. Или, например, "Голова профессора Доуэля" — этот фильм и сегодня способен пугать. Там есть настоящее ощущение странности и тревоги, которое работает спустя десятилетия.
— Многие сегодня говорят о необходимости возрождения Госкино. Как вы считаете, нужно ли отдельное ведомство, которое будет заниматься исключительно кинематографом?
— Мне кажется, сейчас уже существуют структуры, которые этим занимаются, поэтому по сути многое и так работает примерно так же. Другое дело, что раньше Госкино существовало в совершенно другой системе координат. Тогда кино было огромной индустрией и фактически бюджетообразующей сферой. Кино приносило колоссальные деньги. Выходил фильм — и его смотрела вся страна. Сейчас масштабы совсем другие. Минкульт поддерживает в том числе авторское кино, Фонд кино — коммерческие проекты. У каждого своя задача.
— Как, на ваш взгляд, уход зарубежных студий повлиял на российский кинопрокат? И как вы относитесь к идее квотирования зарубежного кино?
— Конечно, повлиял. С одной стороны, уход иностранных компаний действительно подстегнул интерес к российскому кино. За последние годы накопился большой объем отечественного контента, люди стали больше смотреть наши фильмы. Но при этом выбор, конечно, стал меньше. Все равно хочется смотреть мировое кино на большом экране, а не только дома. Есть фильмы, которые созданы именно для кинотеатра. Условный "Аватар" хочется смотреть не на телевизоре, а именно в зале. А квотирование для бизнеса — это, наверное, спасительная мера. Для кинобизнеса это может работать. Но как зритель я хочу иметь возможность смотреть все, что выходит в мире.
— И в завершение, расскажите о своих новых проектах. Над чем вы сейчас работаете?
— Сейчас я занимаюсь подготовкой телевизионного сериала. Это исторический проект про врачей, такой медицинский боди-хоррор, если можно так выразиться. Мне вообще сказали, что все сериалы про врачей — это в каком-то смысле боди-хоррор, потому что там операции, физиология, человеческое тело. Сейчас у нас идет подготовительный период: читки, поиск материалов, работа с консультантами, сбор фактуры. Меня очень вдохновил сериал "Больница Питт", именно тем, как там показана медицинская среда, напряжение внутри профессии, ощущение постоянной борьбы за человека.