Органы опеки приходят без предупреждения – они так и сказали по телефону двумя днями раньше. «Мы обязаны уведомить, но точное время не указываем». Я нажала отбой и долго смотрела на холодильник.
Он был почти пустым. Пакет кефира – последний. Хлеб без корки, потому что Маша корки не ест, а я отрезала ей кусок, чтоб хоть что-то. На нижней полке – горчица и початая пачка риса, которую я забыла убрать в шкаф.
Я закрыла дверцу.
Два дня у меня было. Я понимала: если они откроют этот холодильник, всё. Напишут в акт: «ненадлежащие условия», «недостаточное питание», – и дальше начнётся такое, от чего мне не отмыться.
Алевтина Борисовна знала, что делала, когда звонила им. Написала, что дети предоставлены сами себе, мать пропадает на работах и дома бывает редко. Формально – не соврала. Игорю нужны были дети у себя – тогда алименты отпадали сами собой.
Игорь потом позвонил мне сам – будто случайно, будто справиться. Голос у него был осторожный: «Ну ты там держись». Я отключилась, сил не было кричать, что он уже два месяца не платил алименты.
Но деньги кончились в пятницу. Алименты Игорь не платил второй месяц – говорил, задержка на работе. Я не верила, но идти к приставам не было сил. Суббота, воскресенье я перебивалась – у меня была мелочь на хлеб. В понедельник утренняя смена, но я не вышла. Не потому что не хотела – просто старший простыл и не с кем было оставить, и они придут в любое время с восьми до двенадцати.
Димка сидел на подоконнике и листал учебник. Маша крутилась у меня под ногами и спрашивала, когда завтрак.
– Сейчас, – сказала я.
Я налила ей кефир в кружку и дала хлеб. Маша посмотрела на стол без восторга.
– А дед Лёня придёт?
– Нет, – сказала я. – Ешь.
Дед Лёней она звала Леонида Палыча – нашего соседа напротив. Мы жили здесь полтора года, и за всё это время я не видела, чтоб он с кем-то разговаривал дольше двух фраз. Он спускался, брал газеты из ящика, и возвращался в свою квартиру. Если мы сталкивались в лифте – молчал. Если я здоровалась – коротко кивал. Квадратные плечи, нижняя губа чуть выпячена, лицо такое, словно он постоянно недоволен чем-то, но ещё не решил, чем именно.
Весь подъезд его побаивался. Соседка с пятого как-то сказала мне: «Страшный мужик. С ним лучше не связываться».
Маша его не боялась. А она вообще никого не боялась – пять лет. Через две недели после нашего переезда она сбегала к нему за солью – я отправила, больше не к кому было. Вернулась с солью и с конфетой.
Потом бегала к нему ещё. Он ей не отказывал. Она же стала называть его «дед Лёня» – я одёргивала её, он никак не реагировал.
В одиннадцать без четверти позвонили в дверь.
Я открыла. Две женщины – одна постарше, другая лет тридцати пяти с папкой. Официальные, в пальто, с бейджами. Старшая сказала:
– Екатерина Дмитриевна? Органы опеки. Мы по жалобе.
Я посторонилась и впустила их.
Димка слез с подоконника и встал у стены – он сразу же понял, что это не гости. Маша вылезла из-под стола и уставилась на них с интересом. Младшая инспектор улыбнулась ей. Маша не улыбнулась в ответ – просто продолжала смотреть.
Старшая достала бланк.
– Мы должны осмотреть условия проживания и задать несколько вопросов. Это займёт недолго.
– Хорошо, – сказала я.
Голос вышел ровным. Руки я держала сцепленными – они были красные, с заусенцами у основания ногтей от горячей воды на кухне в кафе, и я не хотела, чтоб их заметили. Но заметили, конечно. Старшая скользнула взглядом – и сразу отвела.
Они прошли по квартире. Диван с продавленным боком. Шкаф, который я держу верёвочкой, потому что дверца давно не закрывается. Стол с кружкой и тарелкой. Они молча всё фиксировали, молодая что-то писала в папку – слышно было только, как скрипит её ручка.
Старшая открыла холодильник.
Пауза была секунды три. Она ничего не сказала, но я видела, как молодая тоже посмотрела. Пакет кефира. Горчица. Рис в пачке. В квартире стало очень тихо.
– Продукты закончились, – сказала я. – Я сегодня не работаю, жду зарплату.
Старшая кивнула – вежливо, без осуждения, но и без понимания. Профессиональный кивок.
И тут постучали в дверь.
Не позвонили – постучали, три удара, коротко и тяжело. Я пошла открывать. На пороге стоял Леонид Палыч – в домашних тапочках, в серой вязаной кофте. В руках два больших пакета из сетевого магазина.
– Случайно купил лишнего, – сказал он. – Куда ставить?
Я не успела ответить – он уже прошёл в коридор, потом в кухню, поставил пакеты на стол. Увидел инспекторов. Посмотрел на них так, как смотрят на деталь, которая оказалась не той – с лёгким раздражением и полным спокойствием.
– Это кто? – спросил он меня.
– Органы опеки, – сказала старшая инспектор вместо меня. – Вы кем приходитесь?
– Названый дед, – сказал Леонид Палыч. – Документы нужны?
Молодая инспектор чуть растерялась. Но старшая не растерялась – она была опытная.
– Это неофициальный статус. Нам важно знать, кто регулярно бывает в квартире и в каком качестве.
– В таком качестве. – Леонид Палыч кивнул в сторону Маши. – Она меня дедом и зовёт. Спросите у неё.
Маша, которая всё это время стояла и смотрела, немедленно сказала:
– Дед Лёня.
Инспектор посмотрела на Машу, потом на Леонида Палыча.
– Вы давно знакомы?
– Полтора года. – Он поставил чайник на плиту, не спрашивая. – С тех пор как они переехали. Я живу в квартире напротив.
– По какой причине поступила жалоба, как вы думаете?
– По причине бывшего мужа и его матери. – Леонид Палыч сказал это без интонации, как называют адрес. – Развод, дети – известная история. Мать одна, никакой помощи, родственники давят. Отец детей не платит алименты. Что интересно находит опека в таких квартирах? Не то, что дети голодают – дети не голодают. Не то, что мать пьёт – не пьёт. А то, что денег нет. Это не основание.
Старшая инспектор смотрела на него спокойно.
– Вы правы, это не основание само по себе. Мы фиксируем ситуацию.
– Фиксируйте, – сказал он. – Ситуация такая: мать на двух работах, дети накормлены, одеты, ходят в школу и садик. Холодильник пустоват – сегодня пополним. – Он кивнул на пакеты. – Я здесь бываю регулярно. Если нужно письменно – напишу.
Молодая инспектор снова что-то написала в папку. Старшая посмотрела на детей – Димка стоял у стены и слушал, Маша уже залезла на табуретку рядом с Леонидом Палычем и что-то ему говорила вполголоса.
– Димочка, – обратилась к нему старшая. – Как ты? Всё хорошо?
– Хорошо, – сказал Димка.
– Мама за вами смотрит?
– Да. – Он помолчал секунду. – И дед Лёня тоже.
Леонид Палыч не повернулся. Только нижняя губа, кажется, чуть двинулась – но, может, мне показалось.
Инспекторы пробыли ещё минут пятнадцать. Старшая задавала вопросы – про школу, про врачей, про то, как я справляюсь с двумя работами. Я отвечала. Леонид Палыч тем временем снял закипевший чайник и разобрал пакеты – молча, без лишних движений, ставил на полки холодильника сметану, яйца, кусок мяса. Крупы складывал в шкаф. Маша ему помогала и сообщала куда лучше положить.
Перед уходом старшая инспектор остановилась у двери.
– Екатерина Дмитриевна, мы составим акт. Оснований для мер нет. – Она посмотрела на Леонида Палыча. – Хорошо, что у детей есть такой человек рядом.
Леонид Палыч не ответил. Кивнул.
Они ушли. Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Почему-то первой мыслью было: надо вернуть ему деньги за продукты. Потом поняла, что не знаю даже, сколько там.
В кухне Маша спрашивала у него, что такое «акт». Он объяснял – коротко: «Бумага такая. Написали и ушли».
Холодильник был открыт – Маша вкладывала в него пакет молока и командовала. Леонид Палыч стоял рядом.
– Спасибо, – сказала я.
– Нормально, – ответил он.
– Вы слышали, как я говорила по телефону?
Он посмотрел на меня – взгляд прямой, без извинения.
– В подъезде. Ты громко говоришь, когда нервничаешь.
Я не нашла что ответить. А ведь так и есть.
– Про хлеб Маша рассказала, – добавил он. – Два дня назад приходила. Сказала, что хлеб кончился.
Маша тут же оглянулась и с достоинством пятилетнего человека сообщила:
– Хлеб вообще-то у нас был. Я просто не хотела тот хлеб.
Мы с Леонидом Палычем посмотрели на неё. Потом он коротко хмыкнул – первый раз, кажется, за полтора года.
– Иди есть, – сказал он ей.
Я проводила его до двери. Он уже нажал на ручку, когда я сказала:
– Вы почему... Вы ведь могли не вмешиваться.
Он остановился. Подумал – не долго, секунды две.
– У меня жена одна растила. После отца. – Он не уточнил, чья жена, чей отец. – Никто не помог. – Пауза. – Не реви, дочка.
И вышел.
Я заметила, что у него кофта застёгнута на одну пуговицу не в ту петлю. Наверное, торопился.
Я не ревела. Стояла на пороге с пустыми руками и смотрела ему в спину – прямую, квадратные плечи, тапочки по линолеуму. Он уже взялся за ручку своей двери, когда из кухни вылетела Маша.
– Дед Лёня! – крикнула она в коридор. – Ты суп обещал сварить! Не забудь!
Он не обернулся. Только поднял руку.
Не «приду». Просто – поднял.
Дверь закрылась.
Я ещё постояла немного. И пошла на кухню – там Димка уже что накрывал на стол, Маша залезла на табуретку и рассматривала с видом хозяйки.
– Мам, – сказал Димка, – там мясо есть. Будем суп?
– Будем суп.
Такое случается – когда помогает не тот, от кого ждёшь.