Люба поднималась пешком, лифт опять занял кто-то с пятого этажа и стоял там намертво. Нормальное дело. Среда, конец мая, после шести вечера, сумка из Пятёрочки тянула плечо. В сумке были: курица, кефир, пачка овсянки и почему-то два пакетика чая «Гринфилд», хотя дома было полно.
На третьем этаже что-то пело.
Люба остановилась. Прислушалась. С площадки справа шёл тихий, немного нескладный мотив, ни мелодия, ни слова, просто звук. Так поют дети, когда им скучно и нет сил плакать.
— Кто там? — спросила Люба, как дура.
Пение прекратилось.
— Я, — сказал кто-то маленький и серьёзный.
— Ты — это кто? — уточнила Люба.
— Варя.
— И чего ты, Варя, у двери сидишь?
— Папу жду. Он задержался.
Ну надо же. Задержался.
Люба поставила сумку на пол. Что-то в этом «задержался», слишком взрослое слово для такого маленького голоса, заставило её остаться.
— А сколько тебе лет?
— Шесть. Почти семь.
— Долго ждёшь?
— Не знаю. Может, час. Может, нет. Я считала до ста, потом забыла.
Люба прислонилась спиной к стене напротив. Краска холодная, шершавая, со времён ремонта, который, судя по цвету, делали лет двадцать назад. Из-за третьей двери по коридору тянуло жареной рыбой, соседи с третьего успели поужинать.
— Тебя не заперли, значит?
— Заперли. Папа сказал: ключ в рюкзаке. Я искала — нету. Наверное, выпал.
Люба посмотрела вниз. У двери лежала маленькая детская кроссовка, синяя, с мигалкой на подошве. Рядом с кроссовкой на полу лежал синий ключ, видно, выпал из рюкзака, пока она его перерывала.
— Варя, — сказала Люба. — Ключ тут. На полу лежит, рядом с рюкзаком.
Пауза. Потом:
— Правда?
— Нагнись посмотри.
Звук возни, скрип подошв, потом замок щёлкнул. Дверь приоткрылась, и в щель выглянула девочка с двумя хвостиками, один повыше, другой съехал к уху. Посмотрела на Любу внимательно, как смотрят дети, когда решают, можно ли доверять.
— Вы соседка?
— Соседка. Этажом выше.
Варя кивнула, как будто это всё объяснило, и пустила Любу в прихожую.
Люба оставила сумку у порога и осталась стоять в дверях, внутрь не заходила, понятное дело. Квартира незнакомая, ребёнок чужой, неловко.
— Папа скоро придёт, — сказала Варя, уже деловито. — Он говорил, максимум полчаса. Это он всегда так говорит.
— А мама где?
— Мама у бабушки. В Воронеже.
— Понятно.
Варя залезла на подоконник в коридоре и начала смотреть в окно, видно, ждала папину машину. Или просто смотрела. Люба постояла, потом спросила:
— Папа у тебя кто по профессии?
— Инженер. — Варя сказала это важно, как говорят дети, когда выучили слово и хотят его употребить. — Он строит. Ну, не дома строит, а что-то с трубами. Он объяснял, но я не запомнила. Там сложно.
Люба про себя усмехнулась.
— А как его зовут?
— Женя. — Варя обернулась. — Евгений Антонович. Это официально. Но его так никто не называет, только тётя Маша из бухгалтерии. Папа говорит, что тётя Маша в принципе называет всех официально, у неё такой характер.
У Любы что-то ёкнуло, тихо, почти незаметно, как когда внезапно оступаешься на ровном месте.
Женя. Евгений Антонович.
Ну ты подумай.
Она сказала себе: совпадение. Женей на свете много.
— А папа у тебя с шрамом на руке? — спросила она, и сама не поняла зачем.
Варя наморщила нос.
— На правой. Он говорит, что порезался ножиком, когда в детстве строгал что-то. Давно. Ему было, наверное, лет двенадцать.
Люба почувствовала, как у неё немного похолодели пальцы. Точнее, она это придумала, или нет. Это был маленький шрам, полумесяцем, и когда они однажды, очень давно, лет двадцать назад, в другой, совсем другой жизни, сидели в кино в «Октябре» на Новом Арбате, он объяснял этот шрам именно так. Строгал что-то в двенадцать лет. Схлопотал ножиком.
— Ты давно переехали в этот дом? — спросила Люба.
— Три месяца, — Варя подумала. — Или четыре. Я в детский сад ходила, папа меня провожал. А теперь уже можно самой. Но он всё равно иногда провожает.
Трудно сказать, сколько прошло времени. Варя достала откуда-то раскраску и устроилась на полу, раскрашивала зайца в неправдоподобно синий цвет и рассуждала вслух: правда ли зайцы синие? Люба сказала, что не исключено. Варя приняла это серьёзно.
И тут щёлкнул лифт на площадке.
Шаги. Тёмно-синяя куртка на молнии, рюкзак через плечо. Мужчина почти сразу увидел Любу и остановился прямо перед дверью, они стояли метрах в двух друг от друга, и на мгновение оба просто молчали.
Люба потом думала: она узнала его сразу или не сразу? Наверное, сразу. По тому, как он стоял. По сутулости. По тому, как он держал ключи, зажав в кулаке, немного неловко. Он всегда так носил ключи.
— Люба, — сказал он.
Не «Любовь», не официально, не удивлённо, просто как будто продолжил давно начатый разговор.
— Женька, — ответила она. И потом: — Ты тут живёшь?
— Четвёртый месяц. А ты?
— Сорок лет почти.
Он помолчал. Варя стояла рядом и переводила взгляд с папы на незнакомую тётю, с нескрываемым интересом исследователя.
— Это тётя Люба, — сказала она Жене. — Она соседка. Она нашла ключ и меня ждала.
— Я вижу, — сказал Женя, и что-то у него дрогнуло в голосе — то ли смущение, то ли что-то ещё, Люба не разобрала.
— Слушай, заходи, — сказал он. — Чайник поставлю.
Люба хотела сказать «не надо, я пойду», но Варя уже тащила её за рукав.
— Заходи, тётя Люба, у нас конфеты «Коровка» есть. Папа купил вчера.
Против «Коровки» Люба устоять не смогла.
Женя поставил чайник. Варя умяла три конфеты и задремала прямо на диване, не сняв кроссовок (одну, вторая так и осталась у порога).
Они сидели за кухонным столом и разговаривали, как-то легко, как будто и не было этих двадцати лет. Хотя, конечно, были. Просто в маленькой кухне в Строгино, когда за окном уже темнело и чайник снова засвистел, это казалось не таким важным.
— Ты на той же поликлинике? — спросил Женя.
— На той же. Двадцать лет уже.
— Я думал, ты уйдёшь куда-нибудь.
— Куда? — удивилась Люба. — Там хорошо. Люди привычные.
Он кивнул, как будто это был правильный ответ. Может, и правильный.
Люба налила себе ещё кружку. Чайник только вскипел. В соседней комнате Варя сопела, заснула с «Коровкой» в кулаке, не успела доесть. За окном фонари уже зажглись. Разговор про работу и Строгино и ещё про что-то не кончился.
Короче, среда получилась совсем другая, чем началась.
Бывает ли так, что встречаешь кого-то через двадцать лет, и не знаешь, что с этим делать? Я, наверное, тоже не знала бы. Зато всё началось с чужого ребёнка в подъезде, и это, по-моему, самое честное начало из возможных. Подпишитесь, здесь истории, которые случаются рядом с нами: в лифте, на лестнице, за чужой закрытой дверью.