Телефон завибрировал в кармане куртки, когда маршрутка как раз тормозила у светофора. Ольга Петровна нажала принять, незнакомый номер, звонила в восемь утра, во вторник.
— Олечка, здравствуй. Это Нина Ивановна. Соседка Галины Степановны, помнишь меня?
Маршрутка дёрнулась. Ольга Петровна схватилась за поручень, липкий, чужой, как все поручни в апреле.
— Помню, — сказала она.
— Галина Степановна в больнице. Инсульт. Жить будет, но уход нужен. А Юрик из Германии трубку не берёт уже четвёртый день. Я к ней хожу, но сама старенькая, тяжело.
За окном тянулся Уралмаш: панельки, Пятёрочка на углу, мокрый асфальт под апрельским снегом. Снег ещё не сошёл, только потемнел и осел у бордюров.
— Зачем вы мне звоните?
— А кому ещё, Олечка. Ты же не чужая.
Ольга Петровна убрала телефон в карман. До остановки три минуты, потом работа, потом вечером домой. Лена сегодня выходная, Максим до девяти на парах в УрФУ.
Нормальная жизнь. Своя. Выстроенная по кирпичику за пятнадцать лет.
Серёжа погиб поздно ночью, в декабре. Поехал в аптеку через два района, у Максима была температура под сорок, а ближайший круглосуточный пункт работал только в центре. Дорогу перемело, гололёд на перекрёстке у вокзала. Столкновение с отбойником. Мгновенная смерть.
Ольге тогда было тридцать три. Максиму пять лет, Лене семь.
Похороны помнит плохо. А вот что было потом, до мельчайшей детали.
Галина Степановна вошла на кухню на четвёртый день. Чёрный платок, красные глаза, взгляд холодный. Поставила себе стул и сказала, не садясь:
— Ты послала его в ту ночь. Ты его убила.
Ольга подняла голову от стола.
— Он сам согласился, Галина Степановна. Максим болел.
— Мне плевать. Мой сын мёртв. Убирайся из моего дома.
— Но куда я пойду. Дети маленькие.
— Забирай детей и убирайся. Чужая кровь мне не нужна.
Ольга не спорила. Собрала два пакета. Взяла Максима на руки, он был ещё слабый после температуры. Лена шла рядом, держала Ольгу за пальто, молчала. Декабрь, минус восемнадцать.
Той ночью у неё появилась седая прядь над левым виском. Она её никогда не закрашивала.
Прошло пятнадцать лет. Ольга Петровна выучилась на делопроизводителя, сначала в ЖЭКе, потом в строительной фирме, теперь заместитель начальника отдела. Однокомнатная на Уралмаше, заработала сама, без чьей помощи. Лена, медсестра, Максим, студент. Нормально.
Неплохо, в общем-то, для женщины с двумя пакетами в декабрь.
В больницу Ольга Петровна приехала вечером того же вторника. Нашла Галину Степановну в палате на четверых, у окна.
Пятнадцать лет назад это была крупная, громкоголосая женщина. Когда она входила в комнату, все замолкали. Хозяйка. А сейчас на больничной кровати лежала маленькая старуха: серое лицо, правая рука скрючена, рот чуть перекошен.
Ольга стояла в дверях, не заходила. Ждала чего-то от себя. Команды какой-то изнутри.
Потом Галина Степановна открыла глаза. Увидела невестку. Молчала секунды три. Потом отвернулась к стене.
Ольга прошла, села на стул у кровати.
— Разговаривала с врачом. Через неделю выписывают. Нужен уход.
Молчание.
— Юрик не отвечает. Нина Ивановна пожилая, тяжело ей.
Долгая пауза.
— Домой, — сказала Галина Степановна. Еле слышно. — Хочу домой.
— Хорошо.
Ольга вышла в коридор. Прислонилась к стене, руки холодные. Понятное дело, что нормальный человек сюда не поехал бы. Ну вот поехала. Сама ещё не понимала зачем.
Следующую неделю приезжала вечерами. Варила суп, убирала, помогала. Они почти не разговаривали. Галина Степановна лежала, смотрела в потолок. Ольга делала что нужно и уходила.
Дом Галины Степановны не изменился за пятнадцать лет. Те же занавески в мелкий цветочек. Та же половица у двери в спальню, скрипит на третьем шаге. Тот же старый комод в прихожей, облезлый лак на углах.
На стенах, фотографии. Серёжа в детстве. В армии. На выпускном. На свадьбе. Ольга взяла одну свадебную рамку. Присмотрелась. Края у фотографии неровные, обрезанные. Там, где должна была быть она, белый промежуток. Серёжа стоит один, улыбается. Рядом никого.
Вот тут она и ахнула, не вслух, конечно, а так, внутри.
Пятнадцать лет. Свекровь вырезала её из каждой свадебной фотографии.
Ольга поставила рамку на место. Ничего не сказала.
Через несколько дней, убирая в старом шкафу, она нашла картонную коробку. Небольшую, обвязанную верёвочкой. Открыла.
Детские вещи. Пинетки. Чепчик с помпоном. Распашонка с нарисованными утятами, такую Ольга покупала ещё беременная, точнее, Серёжа покупал, сам выбирал в «Детском мире» на Ленина. Ольга думала, свекровь всё выбросила ещё тогда, в декабре.
А под пинетками лежал рисунок. Бумага пожелтела, разрывы, три или четыре. И скотч по всем разрывам, аккуратно, полоска к полоске. Цветочки, солнышко, домик. Корявый детский почерк в углу: «Бабушке от Лены».
Ольга помнила этот рисунок. Лене было шесть лет, она рисовала его неделю, гордилась. Принесла бабушке. А Галина Степановна взяла, посмотрела, и порвала. При Лене. Сказала: «Мазня. Не трать моё время».
Лена потом плакала весь вечер, не давала себя утешить.
А рисунок, вот он. Склеенный.
Ольга Петровна сидела на полу перед открытым шкафом и смотрела на него. Не знала что думать. Точнее, слишком много всего думала разом, и ни одна мысль не шла до конца.
На следующий день пришла Нина Ивановна. Принесла пирожков в полотенце, с картошкой и с капустой, горячих ещё. Галина Степановна дремала, и они сидели на кухне вдвоём.
— Ты просто золото, Олечка, — сказала соседка. — После всего что было.
— Да ладно, Нина Ивановна.
— Нет, правда. Она тебя выгнала с детьми зимой. Весь Эльмаш помнит, слово за слово — весь посёлок тогда знал.
— Давно было, — сказала Ольга. — Нина Ивановна, вот вы здесь живёте давно. Вы знали их близко. Скажите мне честно, за что она меня так? Только за то, что я попросила Серёжу поехать?
Соседка посмотрела в сторону комнаты, где лежала Галина Степановна.
— Эх, Олечка.
— Скажите. Мне уже всё равно, я просто хочу понять.
Долгая пауза. Нина Ивановна отвела взгляд в окно.
— Он не в аптеку ехал в ту ночь.
Ольга не сразу поняла. Переспросила:
— Как?
— Серёжа. У него была женщина. В соседнем районе, на Сортировке. Он к ней ездил. Я один раз видела его машину там — раза три, не поверите, видела. Сказала Галине. Она: знаю, молчи.
Ольга держала кружку в руках. Чай был уже холодный.
— Значит, он сам поехал, — сказала она медленно. — Не из-за Максима.
— Воспользовался. Раз повод есть, говорит, съезжу. Вот и съездил.
В комнате зашевелилась Галина Степановна. Кашлянула. Потом снова тихо.
— А она всё это знала, — сказала Ольга. — И всё равно меня. Пятнадцать лет.
— Наверное, не могла на сына злиться. Он мёртвый. А ты живая. Вот ты и получила.
Ольга встала, надела пальто в прихожей. Машинально посмотрела на вешалку. Там до сих пор висело Серёжино пальто, тёмно-синее, пятнадцать лет как умерло. Она потрогала рукав. Ткань холодная.
Вышла на улицу.
Апрель. Снег у подъезда мокрый, хлюпает под ногами. Маршрутка через девять минут, табло мигало у остановки.
В кармане пальто был рисунок. Она взяла его из коробки и сама не поняла зачем. Цветочки, солнышко, домик. Бумага пожелтела, а скотч всё держит.
Лена сегодня придёт к вечеру. Ольга не знала ещё, скажет ей или нет. И про рисунок, и про Серёжу, и про Нину Ивановну. Может, скажет. Может, сначала сама разберётся что с этим делать.
Снег таял под ногами. Девять минут.
Стоит ли прощать человека, который пятнадцать лет возлагал чужую вину? Галина Степановна, наверное, и сама не понимала что делает — просто любила сына, не умела злиться на мёртвого. Если история откликнулась — подпишитесь: таких историй у меня ещё много, из жизни, не придуманных.