— Ты опять поставил машину так, что задний бампер выступает на проезжую часть ровно на двенадцать сантиметров. Я не поленился, взял рулетку и замерил, пока курил на балконе.
Борис Николаевич произнес это будничным, тяжелым тоном, аккуратно разрезая котлету на идеально ровные кусочки. Он не смотрел на зятя, всё его внимание было приковано к тарелке, словно он проводил хирургическую операцию, а не ужинал. В тесной кухне «хрущевки» пахло жареным луком и въедливым, сладковатым запахом старого мужского одеколона «Шипр», который хозяин квартиры использовал с щедростью дезинсектора.
Стас, сидевший напротив, замер с вилкой у рта. Он медленно, глубоко вздохнул, стараясь подавить в себе желание швырнуть прибор на стол. Елена, сидевшая сбоку, сжалась, втянув голову в плечи. Её пальцы побелели, сжимая край скатерти.
— Борис Николаевич, там нормальный проезд, — спокойно, насколько мог, ответил Стас, возвращая вилку на тарелку. — Мусоровоз проходит свободно, я специально проверил следы на снегу. И до бордюра я не доехал, чтобы шипованную резину не тереть о бетон.
— Мусоровоз проходит, говоришь? — тесть наконец поднял глаза. Тяжелый, выцветший взгляд из-под кустистых седых бровей уперся в переносицу Стаса. — А если скорая? А если пожарная с выдвижной лестницей? Ты о людях думаешь или только о своей резине китайской? Эгоист. Типичный представитель поколения потребителей. Лишь бы покрышки сберечь, а то, что люди могут сгореть заживо из-за твоего бампера, тебе плевать. У тебя в голове только личный комфорт.
— Папа, хватит, — тихо, но с ноткой отчаяния в голосе сказала Елена. — Стас нормально припарковался. Весь двор так ставит. Ешь, пожалуйста, котлеты остынут. Ты же сам просил пожарить с корочкой.
Борис Николаевич перевел взгляд на дочь. В его глазах не было отеческой теплоты, только холодный расчет и легкое разочарование, которое он культивировал годами, словно редкое растение.
— Я ем, Лена. Я ем свой хлеб, в своем доме, за своим столом. И имею полное моральное право требовать соблюдения норм общежития и техники безопасности на вверенной мне территории. Или у нас теперь демократия, и каждый паркуется как хочет, плюя на устав?
Он демонстративно отложил нож, вытер губы бумажной салфеткой, скомкал её и скрестил жилистые руки на груди. Его фигура в выцветшей майке-алкоголичке занимала, казалось, половину кухни, подавляя своим присутствием.
— Кстати, о нормах и правилах, — продолжил он, снова поворачиваясь к зятю, словно танк, разворачивающий башню. — Я сегодня заходил в кладовку. Искал пассатижи с диэлектрическими рукоятками. Стас, ты когда последний раз брал мой инструмент?
Стас почувствовал, как внутри начинает закипать раздражение, смешанное с усталостью. Он знал эту игру. Это была не светская беседа, это была викторина на выживание, в которой правильных ответов заведомо не существовало.
— Неделю назад. Я подкручивал ножку у стула в нашей комнате, она расшаталась.
— У «вашей» комнаты нет ножек, ножки есть у моего стула, инвентарный номер которого я помню наизусть, и который стоит в комнате, где вы временно проживаете, — поправил Борис Николаевич менторским тоном, растягивая слова. — И я не спрашивал, зачем ты их брал. Я спрашивал, почему ты положил их на вторую полку слева, а не на первую справа, в ящик с маркировкой «Шарнирно-губцевый инструмент»?
— Какая разница? — не выдержал Стас, чувствуя, как пульс начинает стучать в висках. — Они лежат на полке. Сухие, чистые, на видном месте. Я просто положил их туда, где было свободное место.
Борис Николаевич медленно, театрально покачал головой, словно разговаривал с безнадежно отстающим учеником коррекционного класса.
— Разница, Станислав, в порядке. Порядок — это основа выживания и дисциплины. Сегодня ты положил пассатижи не туда, завтра ты забудешь перекрыть газ, а послезавтра у тебя на работе проект рухнет, потому что ты запятую не там поставил. Ты инженер или кто? Хотя, какой ты инженер... Менеджер с дипломом. Офисный планктон. У нас в цеху за такое халатное отношение к инструменту руки отбивали киянкой.
— Я не работаю в цеху, Борис Николаевич. Я проектирую системы вентиляции в CAD-программах. Там пассатижи не нужны, там нужна голова.
— Вот именно! — торжествующе воскликнул тесть, ударив ладонью по столу так, что подпрыгнула солонка. — Виртуальное всё у вас! Вентиляция виртуальная, работа виртуальная, зарплата на карточке, а руки из задницы растут — вполне реальные. Я видел, как ты гвоздь забивал для картины в прихожей. Позор. Три удара, два мимо, один по пальцу. И гвоздь погнул. Смотреть тошно.
Елена с грохотом опустила вилку на тарелку. Звук металла о фаянс прозвучал как выстрел в тишине маленькой кухни.
— Папа, Стас нормально повесил ту картину. Она висит уже полгода и не падает. Зачем ты начинаешь? Мы просто ужинаем после работы. Мы устали.
— Висит она, потому что стена бетонная, несущая, её дюбелем надо бить, перфоратором, а он гвоздем ковырял, штукатурку крошил! — рявкнул отец, лицо его начало наливаться нездоровой краснотой. — Я потом переделывал, пока вы на своих работах штаны просиживали! Вынул это убожество, рассверлил по-человечески, дюбель вогнал, саморез вкрутил. Но вам же плевать! Вы пришли на готовое, живете, пользуетесь ресурсами. А хозяин ходит и подтирает за вами косяки.
Стас медленно отодвинул тарелку. Аппетит пропал окончательно, уступив место тяжелой, свинцовой злости. Он посмотрел на тестя прямым взглядом.
— Борис Николаевич, мы платим половину коммуналки, хотя нас двое, а вы один. Мы покупаем все продукты. Я починил проводку в коридоре, которую вы, кстати, замкнули, когда пытались сделать скрутку алюминия с медью. Я не нахлебник и руки у меня на месте.
В кухне повисла пауза, густая, как кисель. Борис Николаевич прищурился. Упоминание проводки было ударом ниже пояса. Он считал себя электриком от бога, и тот факт, что зятю пришлось вызывать аварийку и менять весь щиток после его вмешательства, был черным пятном на его репутации, которое он старательно игнорировал.
— Ты мне проводкой не тычь, щенок, — прошипел он, подаваясь вперед всем корпусом. — Я провода крутил, когда ты еще пешком под стол ходил и в штаны дул. Там автомат бракованный был. Китайский, как и твоя машина, как и твоя жизнь. А ты, умник, просто новый купил и поставил. Великая заслуга! Купить и заменить любой дурак может, у кого деньги лишние есть. Ты починить попробуй! Разобрать, контакты зачистить, пружину перетянуть. Нет, мы же богатые, мы новое купим. Потребители... Тьфу.
Он резко встал из-за стола, шумно отодвинув стул ножками по линолеуму.
— Спасибо, дочь, накормила. Котлеты сухие, кстати. Передержала. В мать пошла, та тоже вечно готовить не умела, всё у неё горело.
Борис Николаевич подошел к раковине, демонстративно громко включил воду и начал мыть свою тарелку, агрессивно работая губкой и разбрызгивая пену во все стороны.
— Чтобы машина через десять минут стояла по линейке, — бросил он через плечо, не оборачиваясь, перекрывая шум воды своим командирским басом. — Я проверю. И пассатижи переложи. Не позорься перед инструментом, он, в отличие от тебя, вещь надежная.
Стас сидел неподвижно, глядя на остывающий ужин. Его желваки ходили ходуном.
— Не ходи, — едва слышно прошептала Елена, накрыв его сжатый кулак своей ладонью. — Не переставляй машину. Он специально провоцирует.
— Если не переставлю, он ночью выйдет и гвоздем мне бочину процарапает, а утром скажет, что это хулиганы или я сам где-то притерся, — глухо, сдавленно ответил Стас. — Ты же знаешь его. Ему скучно. Ему нужна война, ему нужна кровь.
Он встал, сгреб ключи от машины с подоконника.
— Я быстро. И в кладовку зайду. Переложу эти чертовы клещи. Пусть подавится своим идеальным порядком.
Стас вышел из кухни, плотно прикрыв за собой дверь. Елена осталась сидеть за столом, слушая, как отец с остервенением трет уже чистую тарелку, словно пытаясь стереть с неё сам факт существования её мужа. Она смотрела на широкую, сутулую спину отца и чувствовала, как внутри неё, где-то в районе солнечного сплетения, начинает формироваться холодный, твердый ком. Она знала, что это не конец вечера. Это была лишь разминка.
Суббота, которая должна была стать днем отдыха, началась со звука, напоминающего бормашину в кабинете садиста-любителя. Стас собирал новую обувницу в прихожей. Это была простая конструкция из ЛДСП, которую по инструкции можно было собрать за двадцать минут с закрытыми глазами. Но только не в этой квартире. Здесь законы физики и времени подчинялись гравитации Бориса Николаевича.
Тесть стоял в дверном проеме, прислонившись плечом к косяку. Он был одет в вытянутые на коленях треники и ту же майку, что и вчера, словно это была его униформа надзирателя. В зубах он держал незажженную сигарету, катая её из угла в угол рта.
— Не дави так на шуруповерт, — лениво процедил он, выпуская воздух через нос. — Спалишь обмотку. Китайцы сейчас медь экономят, лаком заливают алюминий. Чуть перегрел — и на помойку.
— Борис Николаевич, это профессиональный инструмент, — Стас старался говорить спокойно, не отрывая взгляда от конфирмата, который упорно не хотел входить в отверстие ровно. — У него есть защита от перегрузки. И муфта настроена на минимум.
— Защита... — хмыкнул тесть, сплевывая табачную крошку. — Самая главная защита — это руки, растущие из плеч, а не из тазобедренного сустава. Ты биту неправильно подобрал. Это PZ2, а тебе нужна PH2. Разницу понимаешь, инженер? Или для тебя все крестики одинаковые?
Стас выключил шуруповерт и положил его на пол. В тишине коридора стало слышно, как на кухне Елена гремит посудой, стараясь заглушить этот односторонний диалог.
— Здесь в комплекте шли шлицы Pozidriv, — Стас поднял пакетик с фурнитурой, показывая маркировку. — Я взял соответствующую биту. Всё по технологии.
Борис Николаевич отлип от косяка и шагнул вперед, нависая над сидящим на корточках зятем. От него пахло старым потом и табаком. Он выхватил пакетик из рук Стаса, поднес его к глазам, щурясь, а потом пренебрежительно швырнул обратно на пол.
— Технологии... Бумажка всё стерпит. Ты пальцами чувствуй, а не инструкцией. Встань-ка.
Это было не предложение. Это был приказ. Стас медленно поднялся, чувствуя, как хрустнули колени. Тесть тут же занял его место, кряхтя и охая, как старый баркас, садящийся на мель.
— Смотри и учись, пока я жив, — пробормотал он. — Дай мне нормальную отвертку. Не эту жужжалку для безруких, а отвертку. Крестовую. Советскую, с черной ручкой, она в ящике лежит.
— Зачем отвертку? — Стас почувствовал, как кровь приливает к лицу. — Тут пятьдесят винтов. Мы до вечера крутить будем.
— Неси, сказал! — рявкнул Борис Николаевич, не оборачиваясь. — Винт дерево должен чувствовать. Ты электромотором резьбу срываешь, структуру плиты разрушаешь. Потом всё расшатается через месяц. Делать надо на века, а не на «отвали».
Стас сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Он пошел в кладовку, нашел тяжелую отвертку с облупившейся ручкой, которая помнила еще времена Брежнева, и вернулся. Елена выглянула из кухни, ее глаза были полны тревоги. Она беззвучно пошевелила губами: «Потерпи». Стас лишь дернул щекой.
Борис Николаевич принял инструмент как скипетр. Он начал закручивать винт. Медленно. С натугой. Сопя и покряхтывая. Прошло три минуты. Один винт был закручен наполовину.
— Вот! — торжествующе выдохнул он. — Идет как по маслу. Чувствуешь разницу? Нет напряжения в материале. А ты бы уже всё разворотил своей жужжалкой.
— Борис Николаевич, дайте я доделаю, — Стас попытался забрать отвертку. — Мы опаздываем, мы хотели в кино сходить.
— В кино они хотели... — тесть не отдал инструмент, а лишь крепче сжал его. — Дело не сделано, а у них развлечения на уме. Сначала построй, потом гуляй. Ты, Стас, торопыга. Поверхностный человек. Поэтому тебя на работе и не повышают. Начальство видит: суетливый, ненадежный.
Это был удар ниже пояса. Стас действительно ждал повышения полгода, но его отдали другому. Он рассказывал об этом Лене шепотом, ночью. Отец, видимо, подслушивал под дверью.
— При чем тут моя работа? — голос Стаса дрогнул, но не от страха, а от сдерживаемой ярости. — Отдайте отвертку.
Он потянулся к инструменту, но Борис Николаевич резко дернул рукой в сторону. Острие отвертки сорвалось со шляпки винта и с противным скрежетом проехалось по новой, глянцевой поверхности боковой панели обувницы.
На белом ламинате осталась глубокая, рваная царапина длиной в десять сантиметров. Серый след разрушенного покрытия выглядел как шрам.
В коридоре повисла тишина, плотная, как вата.
— Ну вот, — с мрачным удовлетворением произнес Борис Николаевич, поднимаясь с колен и отряхивая руки. — Додергался? Я же говорил: руки не оттуда растут. Лезет под руку, толкается. Испортил вещь. Три тысячи рублей — коту под хвост.
— Это вы дернули рукой! — выкрикнул Стас, глядя на испорченную панель. — Я просто хотел забрать инструмент!
— Не ори на отца! — гаркнул тесть, мгновенно переходя в наступление. — Ты меня толкнул! Я старый человек, у меня координация не та, а ты лезешь! Вот твоя благодарность за науку? Я тебе показываю, как качественно делать, а ты психуешь. Неуравновешенный тип.
Елена выбежала в коридор, вытирая руки полотенцем. Она увидела царапину, красное лицо мужа и торжествующую маску отца.
— Что случилось? — спросила она, переводя взгляд с одного на другого.
— Муж твой — вандал, — спокойно сообщил Борис Николаевич, доставая из кармана зажигалку и щелкая крышкой. — Я ему помогал, показывал тонкости мастерства, а он вырвал отвертку и расцарапал боковину. Психованный какой-то. Ему лечиться надо, Лена. Нервишки ни к черту.
— Это ложь, — тихо сказал Стас. Он смотрел не на тестя, а на царапину. В этой царапине сейчас отражалась вся его жизнь в этом доме: уродливая, испорченная чужим вмешательством. — Он специально не давал мне работать. Он тянул время. Он издевался.
— Издевался? — Борис Николаевич картинно схватился за сердце. — Лена, ты слышишь? Я в своем доме, трачу свое время, учу этого неумеху жизни, а я еще и издеваюсь? Всё. С меня хватит. Собирайте этот мусор сами. Хоть на соплях клейте. Но чтобы когда я вернусь с прогулки, этой дряни в проходе не было. И царапину замажьте. Смотреть противно на вашу бесхозяйственность.
Он надел куртку, демонстративно громко звеня ключами, и вышел из квартиры. Дверь захлопнулась, оставив в воздухе запах дешевых сигарет и ощущение полного, тотального поражения. Стас опустился на пол рядом с недоделанной обувницей и закрыл лицо руками.
— Стас... — Лена опустилась рядом, пытаясь обнять его за плечи. — Не обращай внимания. Мы купим восковой карандаш, замажем. Видно не будет.
— Дело не в карандаше, Лена, — глухо ответил он, не отнимая рук от лица. — Дело в том, что он прав. Я действительно ничего не могу сделать здесь. Потому что он не дает. Он кастрирует меня как мужчину каждый день, по чайной ложке. И ему это нравится.
Лена молчала. Она смотрела на царапину и понимала: это не просто поврежденная мебель. Это трещина в их терпении, которая уже никогда не затянется.
Всю неделю в квартире царил режим «холодной войны», нарушаемый лишь методичным, сводящим с ума звуком: «Кап. Кап. Кап». Старый смеситель в ванной, установленный, по словам Бориса Николаевича, еще «при Брежневе и на века», сдался под натиском времени. Прокладка истлела, а кран-букса сточилась до основания.
Воспользовавшись моментом, когда тесть ушел в гараж «перебирать зимнюю резину» — ритуал, который мог занять полдня, — Стас решился. Он не стал искать старые запчасти в бездонных ящиках кладовки. Он просто пошел в строительный магазин и купил новый, качественный немецкий смеситель. Тяжелый, хромированный, с плавным ходом рычага и гарантией в пять лет.
Работа спорилась. Стас перекрыл воду, с наслаждением скрутил старое, окислившееся убожество и аккуратно установил обновку. Он использовал мягкую тряпочку, чтобы не поцарапать гайки ключом, намотал фум-ленту ровным слоем, проверил соединения. Вода пошла мягкой, упругой струей, без брызг и шума. Никакого «кап-кап». Идеальная тишина и блеск хрома.
Стас вытер руки, чувствуя редкое в этом доме удовлетворение. Он сделал всё правильно. Придраться было не к чему. Даже коробку и старый кран он аккуратно сложил в пакет, чтобы показать тестю замененные детали, как в хорошем автосервисе.
Звук открываемой входной двери раздался через час. Тяжелые шаги Бориса Николаевича прогрохотали по коридору. Он сразу пошел в ванную мыть руки — привычка, доведенная до автоматизма.
Стас сидел в комнате с книгой, но строчки плыли перед глазами. Он ждал реакции. Секунды тянулись вязко, как гудрон. Шум воды. Потом тишина. Слишком долгая тишина.
— Станислав! — голос тестя прозвучал не громко, но от этого тона по спине пробежал холодок. — Подойди сюда. Живо.
Стас вошел в ванную. Борис Николаевич стоял над раковиной, уперевшись руками в бортики, и смотрел на новый смеситель так, словно там лежала дохлая крыса.
— Что это? — спросил он, не оборачиваясь.
— Это новый смеситель, Борис Николаевич. Старый тек, починить его было нельзя, там резьба сорвана. Я купил хороший, керамический картридж, немецкое качество.
Тесть медленно повернул голову. Его лицо было бледным от сдерживаемой ярости.
— Нельзя починить? — переспросил он тихо. — Нельзя починить то, что сделано из советской латуни? Ты просто ленивый рукожоп, Стас. Тебе проще выкинуть вещь, у которой есть история, и поставить эту... эту блестящую китайскую жестянку.
— Это не Китай, это Германия. Посмотрите на коробку...
— Плевать мне на коробку! — рявкнул Борис Николаевич, резко выпрямляясь. — Ты посмотри, как ты его поставил! Ты угол видел?
— Какой угол? — опешил Стас. — Он стоит ровно по центру.
— Ровно?! — тесть схватил разводной ключ, лежавший на стиральной машине, и ткнул им в сторону новенькой гайки. — Ты посмотри на эксцентрики! Левый завален на полградуса вниз. Я вижу! У меня глаз — алмаз. Из-за тебя теперь струя бьет не в слив, а на два сантиметра ближе к передней стенке. Будут брызги. Будет сырость. Будет плесень! Ты гниль в мой дом притащил!
Стас подошел ближе. Струя била идеально ровно. Никаких брызг не было.
— Борис Николаевич, вы придумываете. Всё работает отлично. Ничего не капает.
— Ты еще спорить будешь? — взвился тесть. Он наклонился к самому смесителю, едва не касаясь его носом. — А это что? А?! Вот здесь, на накидной гайке? Микроцарапина! Ты ключом пережал! Ты содрал хром! Через неделю здесь будет ржавчина. Ты испортил вещь еще до того, как начал ей пользоваться! Вандал! Вредитель!
Борис Николаевич схватил новый смеситель за излив и с силой дернул его, проверяя на прочность. Трубы в стене жалобно гукнули.
— Не трогайте! — крикнул Стас, хватая тестя за руку. — Вы сейчас трубы вырвете!
— Руки убрал! — взревел отец, отталкивая зятя плечом. — Я проверю, как ты затянул! Ты же слабак, у тебя кисти как у пианистки! Сейчас сорвет под давлением, и мы зальем соседей кипятком! Я должен всё переделать! Снимай эту дрянь! Сейчас же снимай! Верни старый кран, я сам найду прокладку!
Он снова потянулся ключом к хромированным гайкам, намереваясь скрутить новый прибор. Его движения были резкими, хаотичными, полными разрушительной энергии. Стас понял: сейчас он специально исцарапает всё, сорвет резьбу, лишь бы доказать, что зять ни на что не годен.
— Отойдите, — твердо сказал Стас, заслоняя собой раковину. — Я не дам вам сломать то, что я сделал.
— Ах ты, щенок! Ты мне в моем доме указывать будешь? — Борис Николаевич замахнулся ключом, но не ударил, а лишь с грохотом опустил его на край чугунной ванны, выбив скол эмали. Звук удара металла о чугун был оглушительным. — Пошел вон отсюда! Чтобы духу твоего здесь не было! Ты мне всю жизнь отравил своим присутствием! Ничтожество!
В этот момент в дверном проеме появилась Елена. Она была бледная, губы сжаты в тонкую линию. Она видела всё: искаженное злобой лицо отца, скол на ванне, спину мужа, который из последних сил сдерживался, чтобы не ответить силой на силу. Она видела, как отец методично, день за днем, превращал их жизнь в ад, питаясь их энергией.
Она шагнула внутрь тесной ванной комнаты, встав между мужчинами. В её глазах больше не было страха или желания угодить. Там был только холодный, рассудочный гнев.
— Папа, хватит унижать моего мужа! Он починил кран, а ты орал полчаса, что он ничего не может и только всё портит! Мне надоело быть буфером между вами! Ты выживаешь нас из дома своей желчью! Я люблю мужа! И меня достали уже твои капризы! Мы собираем вещи прямо сейчас! Ноги нашей здесь больше не будет! Живи со своими идеальными кранами и плесенью сам.
Она потянула Стаса за собой в коридор, не оглядываясь на застывшую фигуру отца, который так и остался стоять с разводным ключом в руке, посреди безупречно работающей ванной, где больше ничего не капало, но воздух был отравлен навсегда.
Сборы напоминали не переезд, а экстренную эвакуацию из зоны бедствия. Никакой методичности, никаких аккуратно сложенных стопок. Елена и Стас действовали как единый, слаженный механизм, движимый чистым адреналином. В раскрытые зевы спортивных сумок летели джинсы, свитера, зарядные устройства, документы. Звук застегивающихся молний в тишине квартиры звучал резко, как передергивание затвора.
Борис Николаевич не пытался их остановить. Он не встал в дверях, раскинув руки, не стал хватать за рукава. Напротив, он занял стратегическую позицию в коридоре, устроившись в своем продавленном кресле-качалке. В руках у него была дымящаяся чашка чая, и он прихлебывал из неё с громким, демонстративным звуком, наблюдая за беготней молодых с видом театрального критика на провальной премьере.
— Бегите, крысы, бегите, — прокомментировал он, когда Стас в очередной раз пронесся мимо с охапкой вешалок. — Корабль еще не тонет, а вы уже за борт. Типично. Слабаки всегда ищут легкие пути. Думаете, на съёмной квартире вам медом намазано? Там хозяева похуже меня будут. Там за каждую царапину на обоях три шкуры спустят. А денег-то у вас нет. Откуда деньги у такого «инженера»?
Стас остановился на секунду, сжимая в руке коробку с обувью. Его лицо было серым от усталости, но глаза горели холодной решимостью.
— Деньги у нас есть, Борис Николаевич. Мы копили на ипотеку. Но лучше мы потратим их на аренду собачьей будки, чем проведем здесь еще хоть одну ночь.
— На ипотеку... — протянул тесть, кривя губы в усмешке. — Рассмешил. Ты, голодранец, ипотеку? Тебе банк даже кредит на чайник не даст с твоей кредитной историей. Я же видел твои письма из налоговой. Ты ноль, Стас. Пустое место. Ты мою дочь на дно тянешь. Лена, опомнись! Ты куда с ним собралась? В клоповник? Он же тебя не прокормит. Через месяц приползешь назад, в ногах валяться будешь, проситься обратно в тепло.
Елена вышла из спальни с большой дорожной сумкой. Она даже не взглянула на отца. Она прошла мимо него к входной двери, поставила сумку на пол и начала надевать пальто. Её движения были четкими, экономными. Никакой дрожи в руках.
— Не приползу, папа, — сказала она ровным голосом, застегивая пуговицы. — Ты так долго убеждал меня, что я без тебя пропаду, что я почти поверила. Но сегодня, когда ты пытался вырвать кран, я поняла одну вещь. Ты не боишься, что мы пропадем. Ты боишься, что мы справимся. Что мы будем счастливы без твоих указок, без твоих линеек и без твоего бесконечного ворчания. Тебе нужен не порядок. Тебе нужны зрители для твоего спектакля одного актера.
— Зрители? — Борис Николаевич поперхнулся чаем, расплескав его на майку. — Да я вас, дармоедов, содержал! Я вам свет в туалете чинил! Я вас жизни учил, чтобы вы не сдохли от своей глупости! А вы... Неблагодарные свиньи.
Стас вынес последние вещи. Он поставил их у порога и вернулся в комнату. Через минуту он вышел, держа в руках связку ключей. Тех самых, которые ему торжественно выдали три года назад с условием «не потерять и не делать дубликатов».
Он подошел к тумбочке под зеркалом, где лежала расческа тестя и стопка старых газет.
— Ключи, — коротко бросил Стас, с громким звоном бросая связку на деревянную поверхность. — Коммуналку за этот месяц я перевел тебе на карту полчаса назад. Ровно половину. Чтобы ты не смел говорить, что мы тебе что-то должны.
— Подавись своими копейками! — взревел отец, пытаясь встать с кресла, но запутавшись ногами в пледе. — Валите! Воздух чище будет! Чтобы духу вашего здесь не было! Лена, если ты сейчас переступишь этот порог, забудь, что у тебя есть отец! Я прокляну! Наследства лишу! Квартиру государству отпишу, приюту для собак, кому угодно, только не тебе!
Елена уже открыла дверь. В подъезде было темно и пахло сыростью, но этот воздух показался ей слаще альпийского луга. Она обернулась. Впервые за вечер она посмотрела отцу в глаза.
— Ты уже лишил меня наследства, папа. Ты лишил меня нормальной жизни, пока я была здесь. Ты забрал у меня уверенность в себе, ты пытался забрать моего мужа. Квартира — это просто бетонные стены. А то, что внутри — это склеп. Живи в нем. Наслаждайся тишиной. Теперь никто не будет шуметь, никто не будет тратить твою воду, никто не положит пассатижи не на ту полку. Ты победил. Поздравляю.
Она подхватила сумку и шагнула на лестничную площадку. Стас вышел следом, не оглядываясь.
— Вы еще пожалеете! — кричал им в спину Борис Николаевич, брызгая слюной. Он наконец выбрался из кресла и подбежал к порогу, потрясая кулаком. — Вы никто без меня! Никто! Стас, ты слышишь? Ты — импотент бытовой! У тебя руки из жопы! Лена, ты дура набитая!
Стас взялся за ручку двери с внешней стороны. Он на секунду задержался, глядя на перекошенное злобой лицо старика в проеме.
— Кран не течет, Борис Николаевич, — спокойно сказал он. — Проверьте. Это лучшее, что я сделал в этом доме.
Дверь захлопнулась с сухим, плотным щелчком.
Борис Николаевич остался стоять в коридоре. Звук шагов за дверью быстро стих. Он рывком закрыл замок на два оборота, потом накинул цепочку, словно боясь, что они ворвутся обратно и украдут его драгоценный покой.
— Идиоты, — пробормотал он в пустоту. — Слабаки. Ничего, жизнь их пообломает. Прибегут как миленькие.
Он прошел в ванную. Там было тихо. Новый немецкий смеситель сиял холодным хромированным блеском. Борис Николаевич открыл воду. Струя ударила мощно и ровно, без единого брызга. Он закрыл воду. Идеально. Ни капли. Ни звука.
Он посмотрел на свое отражение в зеркале. Красное лицо, старая майка, злые глаза. Вокруг была идеальная тишина. Никто не гремел посудой, никто не смеялся, никто не ходил. В квартире воцарился абсолютный, стерильный порядок. Порядок мертвого дома.
Борис Николаевич схватил стакан с зубными щетками и с размаху швырнул его в стену. Стакан разлетелся на осколки, щетки рассыпались по полу.
— Сволочи! — заорал он так, что зазвенело в ушах. — Бросили! Предали!
Он сполз по стене на пол, сидя среди осколков и идеально работающей сантехники. Скандал закончился. Победитель получил свой приз — тотальное, звенящее, безупречное одиночество…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ