Никишин был молчаливым парнишкой. Он всё время держался с Чубаковым и вечером того дня я кое-что о нём узнал. Но не буду опережать события. Скажу лишь, что он был счастливым обладателем спортивного телосложения и я мысленно причислил его к разряду борцов-самбистов, как и Чубакова.
С первого и до последнего дня в учебной роте, я и эти двое ребят держались всё время вместе.
Через некоторое время после наведения порядка рота снова была построена. По приказанию Мокрякова, несколько солдат приволокли кучу жутко грязных бушлатов и побросали их перед взводом. Мы стояли по стойке «смирно» ещё не менее получаса.
Забелин прошёлся перед строем, проверил, как у нас затянуты поясные ремни. Я был уверен, что мой ремень вполне нормально на мне сидит, но Забелин затянул его так, что кишки чуть из горла не полезли. До сих пор помню это ощущение и эти мысли: «Что же, так и ходить? Но это же невозможно!» Как только Забелин скрылся, я тотчас ослабил ремень. Это осталось незамеченным.
Помимо бушлатов, нам выдали еще трёхпалые варежки-краги, надев которые все стали похожи на каких-то чумных каторжников. Нашей задачей была подготовка лагеря к завтрашнему дню и просто уборка территории. Выдали нам ломаные лопаты, грабли, лысые мётлы, потом выгнали всё стадо на плац и под надзором сержантов мы вкалывали до самого ужина.
«Что же будет завтра, если сегодня приходится готовиться к этому «завтра»?» - думал я.
- Товарищ младший сержант, разрешите обратиться? – обратился я к Мокрякову. Тот вопросительно взглянул на меня.
- К чему мы готовимся, что будет завтра?
- Строевая будет завтра. Живей работай и меньше болтай, - ответил Мокряков.
«Да, да, конечно…» - подумал я, заскрипев сломанными граблями по асфальту.
Когда пришло время ужина, нас всех построили и я впервые в жизни прошёлся строевым шагом.
- По команде «шагом-марш», начинаем движение, с левой ноги! При слове «шагом», вес тела переносится на правую ногу. «Марш» - и пошли, ясно? – объяснил Мокряков. После этого он прошёлся перед строем строевым шагом, дабы мы поняли, чего от нас хотят.
- Ну что, попробуем? Взвод! Равняйсь! Смирно! С места, строевым, подъём ноги по обрез кителя впереди идущего товарища! Шагом! Отставить… Я же сказал, по команде «шагом», перенести вес на правую ногу… Шагом! Марш! Раз! Раз! Раз, два, три! Прижать ногу! Отставить!!! Нет, так не ходят…
Со второй или третьей попытки, когда Мокряков объяснил нам, что такое ходьба под счёт «раз, два, три», мы прошлись-таки с горем пополам, кто в лес, кто по дрова, но всё же строевым шагом.
В Президентском Полку, в отличие от других войск, сразу учат ходить, задирая ногу на девяносто градусов. И этому придаётся очень большое значение. Я же не придавал этому ровным счётом никакого значения. Меня итак уже тошнило и от президента, и от его именного полка, а тут ещё это задирание ноги под небеса…
Мокрякову в тот раз дважды не понравилось наше шествие. Я был с ним совершенно не солидарен, думая: «первоклассно же топаем, что ему не нравится? Придурок!» Соответственно, мы дважды вернулись «на исходную, бегом-марш» и лишь с третьей попытки дотопали - таки до казармы.
- Ногу, ногу прижимай, Носиков, сука ты тупая! – орал Мокряков,- да что вы дробите?! Слушайте друг-друга! Эй, ты, третий слева, ты счета, что ли не слышишь? А ты! Отмахни скорее то, что у тебя на носу висит, а то она тебе уши загораживает! Ну, вы ослы!!! – в конце – концов, мы под самую грязную ругань построились перед казармой.
- Завтра мы с вами, пи…рами, займёмся! – пообещал Мокряков. – Справа, в колонну по – одному, наверх бегом – марш!
На тот момент я уже твёрдо уяснил, что спокойно пройтись по казарменной лестнице совсем не просто. Только бегом, бегом без вариантов. Природное же упрямство, всё время подначивало меня на рискованные эксперименты и я решил попробовать двигаться по лестнице более – менее спокойно. Конечно же, это не ускользнуло от внимательных глаз заботливого Мокрякова: я тотчас же получил хороший удар мыском сапога в область копчика и рванул наверх, что было сил. Сержант оказался упрямым на редкость, он мчался за мной по пятам до самого четвёртого этажа, то и дело посылая короткие, сильные удары ногой в копчик. В конце – концов, он жутко разозлил меня, так что я даже обернулся, встретившись с ним лицом к лицу. Ещё бы доля секунды, мгновение и я бы точно дал ему в челюсть, я уже приготовился.
- Что, Воробьёв, ты в шизе?! Тебе наверно что-то не нравится?! Может, ты подраться со мной хочешь?! – Мокряков заорал мне в лицо. Конечно, я очень хотел подраться с ним, но решимость моя вдруг исчезла куда-то, растворившись в самых разных мыслях и сомнениях. Что же это были за мысли и сомнения? Это были, промелькнувшие в моей голове за одно мгновение мысли о том, что никто из братьев по призыву не поддержит меня, мысли об отношении сержантов ко мне, во время всего дальнейшего моего пребывания в учебной роте. Конечно же, тут была и трусость, не столько боязнь самой драки (я бы, без сомнений, уложил Мокрякова одним ударом), сколько боязнь перешагнуть совершенно неизведанную границу, совершить нечто невообразимое, о чём кто-либо ещё, кроме меня, сейчас даже и не думал.
Я побежал дальше, вместе со всеми. Правда, Мокряков больше не пинал меня сапогом. Сдали бушлаты, прибыв, как оказалось, последними. Вся рота уже была построена. Мы быстренько встали на свои места и Забелин прошёлся перед строем, поправляя с кулака наши строевые стойки, если они его не устраивали. Я вовсе не хотел получить по башке, поэтому стоял смирно, изо всех сил изображая дебильного истукана. Забелин подошёл, остановился, пристально глядя на меня. Я уже понял, что нажил себе за первый день, если не врага, то уж по любому недоброжелателя.
- Знаешь, Воробьёв, ты мне не нравишься. Это у тебя строевая стойка? – он ударил меня по руке. – Руки надо плотно прижимать, а они у тебя как сопли болтаются! Воробьёв! Отмахни гражданку, ты в армии! На вот, проглоти таблетку, облегчающую понимание! – с этими словами Забелин, размахнувшись, засадил мне в кадык ребром ладони, благо голова моя была задрана самым подходящим для этого образом. Я пошатнулся и опешил от неожиданности, дыхание в горле перехватило. Я даже задрожал от злости, захватившей всё моё сознание и готовой выплеснуться на Забелина. Ещё бы один подобный жест с его стороны и драки было бы не избежать.
- Ты что это, Воробьёв, превращаешься в помидор? Ты что так покраснел, а? Ох, как ты мне не нравишься…
Я стоял перед ним, даже и не пытаясь держать строевую стойку, готовый в любую секунду кинуться, словно бешеная собака. Забелин прекрасно понимал моё состояние и не стал больше искушать судьбу, двинувшись вдоль строя дальше. Надо отдать ему должное, он не показал какой бы то ни было нерешительности, или тем более страха. Я же возненавидел его лютой ненавистью, обозначив в своём мозгу, как врага номер один. Мои треволнения были прерваны громким криком:
- Рота, построение для следования на ужин через ДВЕ минуты! Рота, нале-во! Вниз, строиться! – мы, словно сумасшедшие понеслись вниз, а я как всегда терзался мыслями, относительно армейских странностей: «зачем объявлять про построение через две минуты, если рота давным-давно построилась? И какой смысл говорить о каких-то мифических двух минутах, если уже через секунду подается команда «вниз, строиться»?»
Построились, пробежались, построились, пробежались, расселись. В столовой всё происходило по одному шаблону. На ужин была картошка-пюре с куском жареной рыбы, горбуши, и чай с бутербродом. На столе, как и утром, стоял чайник. Сейчас я уже знал, что напротив меня сидит Димка Никишин, слева Антонов, а возле Никишина просто толстый малый, имя которого я так и не удосужился узнать. Именно Никишин утром нашёптывал мне, что надо, а что не надо. На этот раз он быстро разлил чай по стаканам, передал чайник на другой стол и прошептал, не так тихо, как утром:
- Чай можно пить, не больше одного стакана. Если увидят, что наливаешь второй стакан, отобьют башню.
Я кивнул в ответ. Сержанта рядом не было, так что Димка позволил себе сказать ещё несколько слов, указав на сахар:
- Два куска можно бросить в чай, два размочить и намазать на хлеб с маслом.
Толстому парнишке не понравилось, что мы разговариваем, он довольно грубо вмешался:
- Хватит языками трепать, младшие услышат, дадут вам пи…лей.
Димку разозлила такая грубость, он гневно ответил толстяку, тот тоже что-то прошипел и надо же было в этот момент, какому-то младшому глянуть в нашу сторону. Он подошёл к нам. Лицо у него было спокойное, даже доброе.
- Слышь, толстый,- обратился он к толстому парню,- ты что, не наговариваешься? – тот, исподлобья глядя на младшого, с видом полным раскаяния, жевал рыбу.
- Так ты, похоже, не наговариваешься?- снова спросил младшой. – Забей гвоздя на сто.
«Забей гвоздя»,- подумал я, - «что это такое?» Толстый быстро разрешил мои сомнения, отклонившись назад и врезав, сразмаху башкой о стол. Я ошалел: «вот это забил гвоздя, очуметь!» Но на доброго младшого это, судя по всему, не произвело впечатления. Он, улыбаясь, положил руку малому на затылок и глядя куда-то в сторону, со словами: «нет толстый, это не на сто, в лучшем случае на десять»,- так шибанул его башкой об стол, что стоявшая перед ним тарелка отскочила к нему на колени, а рыба вывалилась изо рта в чай.
Вид у толстяка был довольно жалкий, он весь вспотел. Младшой же, не глядя на нас добрыми глазами, вытер руку о китель парня и пошёл, не спеша за свой стол. «Лучше не задумываться»,- решил я и углубился в поедание рыбы...