Я хорошо запомнила его имя - Илья Николаевич. Мне шёл пятый год, судя по воспоминаниям матери. Ему, думаю, было лет пятьдесят. Потому что волосы его были белыми, как лён. Он неизменно носил костюм, светлые, как помню, рубашки, и экзотическую для меня деталь одежды - галстук в горошек. Ну, как у Ленина на фотографии, которая висела у нас в детском саду.
Отец мой галстуков не просто не носил, он их ненавидел. На работу улетал без важнейшей составляющей костюма начальника мехколонны, намеренно забывая его в прихожей.
В то время мы, как говорила мать, «притормозили» в Сибири, в деревушке у большой реки Кан. Мать зло называла отца «прожжённым комсомольцем». Мы побывали на всех важнейших стройках страны. Родители утверждали, что даже "поднимали целину". Я этого не помню. Но стала осознавать себя я в полной мере в глухой сибирской деревне, рядом с какими-то «шахтами», про которые говорить вслух было нельзя.
Отец занимался прокладкой дорог, мать чем-то крайне неинтересным. Бумаги, бумаги, стопки бумаг. До меня у родителей особо руки не доходили. Я помню показательный ремень в прихожей на стене на гвоздике. Это, видимо, был результативный метод, посредством которого я научилась умалчивать о своих проблемах. И не ныть по пустякам.
Основной моей задачей было отсидеть в ненавистном садике до вечера и вернуться в нашу половину бревенчатого дома. Во второй половине жил Илья Николаевич. Мать иногда смешно называла его «ссыльный».
Я очень любила быть одной. Можно было листать книги, рисовать, водить пальцами по карте мира, висевшей на стене детской. Можно было организовать под кроватью чаепитие для кукол. Кроме того, у нас всегда водились коты, а нынешний кот ещё и умел скакать с кровати на шкаф, когда я его догоняла. И не царапался при пеленании.
Однажды вечером родители не вернулись. Я долго выглядывала их в окно, заставленное горшками с геранью. Потом оделась и вышла во двор. Подошла к воротам, отодвинула тяжёлую задвижку, высунула нос на улицу.
Какая-то суета была. Кто-то бежал вдоль улицы, проехала машина - «козёл» с брезентовой кабиной. Тревога неуловимо читалась на затихшей улице. Отдалённый шум говорил о том, что где-то есть живые. Значит, всё нормально. Спросить и некого.
Я вернулась в дом. Забралась под кровать. Поближе к куклам. Может быть заснула. Но, когда свет в абажуре настольной лампы замигал и потух, я заплакала. Это сейчас, даже если в квартире погас свет, уличные фонари или окна соседнего дома, отдалённые огни заводских предприятий не дадут оказаться во мраке. Небо современного города редко бывает абсолютно чёрным.
Когда глаза привыкли, я выбралась из-под кровати и наощупь, громко рыдая, нашла своё пальто и сапоги. В темноте сапоги поменялись с левого на правый, ногам стало больно, а мне ещё более обидно.
Из темени раздался голос:
- Ты чего? Родители разве не приехали?
- Нееет, - завыла я во весь голос. - А вы кто-о?
- Сосед ваш.
Зажглась спичка, и я увидела Илью Николаевича.
***
***
- Знаешь, что... - сказал он. - Родители, наверное, задержатся.
Он снова чиркнул спичкой.
- Давай найдём свечи.
С постоянным, хоть и мечущимся светом стало поспокойнее.
Но Илья Николаевич тревожно озирался, поглядывая на окна, на вещи.
- Воровать нехорошо, - сказала я насупившись. - Я маме скажу, если вы что-нибудь возьмёте.
Илья Николаевич посмотрел на меня пристально и сказал:
- Мне ничего не надо. Но давай поиграем. Потом родителям расскажем, как здорово мы играли. Мы собираемся в путешествие! Где у вас хранятся документы?
Через полчаса мы собрали на расстеленном покрывале документы, мамину шкатулку с украшениями, отцовское ружьё в разобранном виде, шубку мамы, её туфли с лакированными пряжками. Илья Николаевич завязал узел и вынес из дома. Через минуту вернулся, свернул подушки, одеяла и снова ушёл. Потом он вынес книги, собрал продукты с русской печи и набрал ведро воды.
- Хорошо собрались, - сказал он наконец.
- Вы нас обокрали? - спросила я.
- Я не вижу твои игрушки, - сказал он миролюбиво. - Собери-ка своих друзей, а я свои вещи соберу.
Он ушёл. Я взяла мамину сумку и насовала туда кукол. Я поняла, что родители бросили меня и теперь меня навсегда увезут в тёмный лес. Я поставила свечу на пол и легла рядом. Было так одиноко, что я снова зашмыгала носом.
Илья Николаевич не вошёл, вбежал. Сгрёб меня в охапку, подхватил сумку и бросился к выходу.
На крыльце нашего дома стояла керосиновая лампа. В её свете я увидела, что наш двор превратился в море, волны хлестали по нашему крыльцу, добираясь почти до верхней ступеньки.
По приставной лестнице Илья Николаевич буквально закинул меня на чердак нашего дома. Спустился за лампой. В глубине чердака я увидела все наши вещи.
- Мы потонем? - с ужасом спросила я.
- Вряд ли, - сказал Илья Николаевич.- Всей реки на хватит, чтобы залить до крыши наш дом. Ведь он корабль! Корабль «Белый олень».
Илья Николаевич открыл какую-то коробку и вынул светящегося в темноте оленя на подставке.
Это было так волшебно, что я ахнула.
- А кот? - вспомнила я.
- А этот товарищ давно здесь! Он сразу понял, где на корабле колбаса!
Наводнение не добралось до чердака. Только до окон. Двое суток мы: я, кот и Илья Николаевич - плыли в бушующих волнах океана. Он читал вслух сказки, рассказывал какие-то истории. Мы играли в игру «капитан и юнга»: надо было сообщать об уровне воды, выглядывая из чердачного слухового окошка. Мне разрешали самостоятельно готовить бутерброды.
Отец с какими-то мужчинами добрался на лодке до нашего дома и ввалился ранним утром на чердак. Никогда не забуду его бледное лицо и синие губы. Таким я его никогда до этого не видела.
Через день вода ушла. Постепенно всё вернулось на круги своя.
Но я никогда не забуду моего первого мужчину в жизни. Как бы не цинично сейчас можно переиначить смысл этой фразы.
Автор: Лев Елена
Источник: https://litclubbs.ru/articles/61802-sosed.html
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: