Когда мы открываем учебники истории, перед глазами обычно встает одна и та же картина: покосившиеся избы и согбенные фигуры в лаптях, прикованные к своей борозде волей государя и помещика. Стереотип о «неподвижной России» въелся в наше сознание так глубоко, что мы перестали замечать за ним живых людей. А ведь российский человек — натура парадоксальная. Он внутренне основан на свободе даже тогда, когда юридически стерт в порошок.
Давайте взглянем на цифры, они отрезвляют. Согласно данным 10-й народной переписи, проведенной в 1857–1859 годах, доля крепостных в населении нынешней России составляла 34%. Каждый третий. Если вы привыкли видеть мир в серых тонах, то скажете: «Боже, как много рабов!». Но если вы посмотрите на это глазами историка-оптимиста, картина изменится. Это означает, что две трети населения были свободны. Учитывая, что 80% жителей страны — это крестьяне, получается, что больше половины из них вели вполне самостоятельный, не закрепощенный образ жизни. Россия середины XIX века не была гробницей, придавленной монолитной глыбой крепостничества и самодержавия. Она напоминала скорее огромный, хаотичный и невероятно деятельный муравейник.
И всё же 14,4 миллиона человек из 42-миллионного населения — это огромная масса людей, лишенных базовых прав. У истоков семейной памяти в миллионах российских семей стоят именно они — крепостные. Впрочем, география несвободы в империи была причудливой. Сибирь, Русский Север, Урал и значительная часть Поволжья дышали вольно: там доля крепостных колебалась от нуля до каких-нибудь 10–12%. Но в историческом ядре страны, в ее «сердце», ситуация выглядела мрачно. В Московской, Тамбовской или Курской губерниях крепостными были от 30 до 40% жителей. Двигаясь дальше, мы попадаем в зону настоящего социального зажима: в Тверской и Пензенской — до 50%, а в Калужской, Тульской и Смоленской губерниях цифры и вовсе запредельные — 62–69%.
Жизнь в этих регионах часто напоминала замкнутый круг. Ты сидишь в своей избёнке, твой горизонт ограничен несколькими верстами, а на руках — шестеро или восемь детей, из которых добрая половина не доживет до десяти лет. Ты — «душа», объект сделки, рабочий инструмент. Газетные объявления того времени ужасны именно своей обыденностью. Читаем в «Московских ведомостях» за 1800 год (№ 81):
«Продаются две дворовые семьи за излишеством… Также продаётся мерин верховой гнедочалый, а другой жеребчик вороной лысой».
Люди и лошади в одном списке, через запятую. И это не метафора, это прейскурант. Тебя могли продать, заложить в банк, разлучить с женой, отдать в рекруты на четверть века. И, конечно, пороть. Розги были универсальным языком общения власти и подданного. В исследовании Стивена Хока «Крепостное право и социальный контроль в России» приводятся жуткие данные по селу Петровскому Тамбовской губернии, принадлежавшему Гагариным. Всего за два года (1826–1828) «порке подверглось по крайней мере 79% взрослого мужского населения, причём 24% — более одного раза».
Казалось бы, в таких условиях человек должен превратиться в бессловесную скотину. Но именно здесь начинается «другая Россия». Российский человек даже два столетия назад, будучи чьим-то имуществом, ухитрялся летать по стране. Закован? Связан по рукам и ногам? Да, формально. Но на практике из 14,4 миллионов крепостных не менее 3–3,5 миллионов были отходниками. Это данные из работы Плюснина «Российское отходничество».
Это были люди, которые уходили из деревни на промыслы: торговать, строить, тащить бурлацкую лямку, шить сапоги или бить камень. Почти сплошь мужчины, от мальчишек-кашеваров 11 лет до глубоких стариков. По факту, около трети трудоспособного мужского крепостного населения постоянно находилось в движении. Они шли за лучшей долей, покрывая тысячи верст. Если посчитать их вместе с семьями, окажется, что больше половины всей крепостной России было вовлечено в этот вечный поиск. По форме они — крепостные, по сути — свободные предприниматели, идущие по следу удачи.
Как это работало юридически? Чтобы не считаться беглым (а за побег ждала Сибирь или кнут), крестьянин получал «паспорт» или «билет». Паспорта выдавались на срок до трех лет тем, кто оседал в городах, метил в купцы или заводил серьезное дело. Билеты на гербовой бумаге — «сезонникам»: на месяц или полгода. Шли на богомолье, на фабрики, на рыбные промыслы. И география этого отхода поражает. В работе Морозова об отходе ростовских огородников приводится жалоба крестьян, осевших в Финляндии:
«С давних лет, как предки наши, так и мы… ежегодное имеем по приезде жительство в сём городе Фридрихсгаме по паспортам. Промысел держим от хлебопашества на наёмных огородах, засеянных всякими огородными семенами».
Фридрихсгам — это нынешняя Хамина. Представьте себе: крепостной из-под Ростова Великого арендует землю в Финляндии, выращивает там огурцы и кормит ими шведов и финнов.
Статистика, собранная западными исследователями, например, Борисом Горшковым в его труде «Serfs on the Move: Peasant Seasonal Migration in Pre-Reform Russia, 1800-61 (Kritika , 2000»), подтверждает этот масштаб. В Ярославской губернии к 1856 году до 40% взрослых мужчин-крепостных работали по всей России. В Тверской — 35%, в Московской — 28%. Почему они бежали из деревни? Земля в центре России была скудной, она не могла прокормить всех. Помещикам-«душевладельцам» (какое страшное и точное слово!) это было выгодно: они требовали оброк живыми деньгами. «Иди куда хочешь, хоть на край света, но к Покрову принеси сто рублей». И крестьянин шел.
Но дело было не только в нужде. Главным двигателем была мечта о воле. Люди хотели откупиться, вырвать себя и детей из этой унизительной зависимости. Так рождались капиталы, основанные на доверии и невероятной «смётке». Схема была классической: основатель — никто, крепостной в тулупе; сын — выкупившийся делец; внук — образованный меценат, коллекционер, знаток языков.
Вспомним Николая Шипова и его «Историю моей жизни». Он описывает, как из Симбирска они уходили в уральские степи:
«мы покупали скота … несколько тысяч голов, приблизительно пять, восемь, десять тысяч и более».
Сало и кожи потом продавали в Москве и на Нижегородской ярмарке. Это были обороты в миллионы рублей! Когда Шипов описывает свою невесту, кажется, что речь идет о княжне, а не о крепостной девушке:
«Она была в шёлковом, вышитом золотом сарафане и в белой как снег рубашке; на шее было ниток 40 разной величины жемчуга, в ушах жемчужные серьги, на голове жемчужная повязка».
Свадебный стол на 80 человек, годовой оброк в 5000 рублей ассигнациями (огромные деньги по тем временам!). Шипов упоминает богатейшего крестьянина, который предлагал помещику за свободу своей семьи 160 000 рублей — целое состояние, на которое можно было купить дворец в Петербурге. И помещик ответил «нет». Почему? Из жадности? Или из страха потерять власть над такой мощной личностью?
Другой пример — некто Прохоров. Он долго прибеднялся, «ходил в овчинном тулупе», имел «в деревне небольшой дом» и «казался человеком небогатым». Но как только в 1815 году он выкупился за небольшую сумму, маска была сброшена. Он тут же «купил в Москве большой каменный дом; отделал его богато и тут же построил обширную фабрику». Позже, встретив бывшего хозяина, он пригласил его в гости. Барин, увидев роскошь своего бывшего раба, «очень сожалел, что отпустил от себя такого человека, и дал себе слово впредь никого из своих крестьян на волю не отпускать».
Даже те, кто не становился миллионером, стремились к достойной жизни. Крепостной Савва Пурлевский вспоминал свой дом в деревне:
«Каменный, полутораэтажный, пять больших окошек по лицу с двумя чистыми комнатами, а чрез сени на двор кухня с чуланом, внизу две кладовые со сводами для кладки товара».
И питались такие «рабы» получше многих нынешних горожан:
«Мы ели хорошо: в скоромный день холодное заливное (студень), варёный окорок, потом русские щи или лапша, жаркое баранина или курица, часто готовился гусь, утка».
Но эта идиллия была хрупкой. Стоило помещику проиграться в карты или просто «захотеть странного», и начиналось выжимание соков. Оброк поднимали с 20 тысяч до 50 тысяч рублей просто потому, что барин увидел богатые дома. Если крестьяне начинали роптать, ответ был коротким:
«Неплательщики будут, молодые без очереди сданы в солдаты, а негодные на службу отосланы на работу в сибирские железные заводы».
Когда Пурлевский пытался доказать, что земли мало и люди живут только промыслом, барин просто улыбнулся и уехал. Именно в такие моменты ломалась психика. Пурлевский пишет:
«В первый раз в жизни почувствовал я прискорбность своего крепостного состояния. Тогда-то … в первый раз представился ужасный вопрос: „Что же такое мы?!“
Действительно, что же такое мы? Этот вопрос до сих пор висит в воздухе. Российский человек способен сворачивать горы, если чувствует, что ему оставляют пространство для маневра. Как только появляется «золотое сечение» — баланс между государственным принуждением и личной выгодой — страна расцветает, превращаясь в тот самый деятельный муравейник. Но как только человека пытаются превратить в статичный «ресурс», он либо бунтует, либо уходит в «никуда» — во внутреннюю эмиграцию, в пьянство, в имитацию деятельности.
Такими запечатлел русских крестьян в 1909 году фотограф С. М. Прокудин-Горский. Фото: Библиотека Конгресса США
Реформа 1861 года освободила крестьян — юридически, официально, навсегда. А отходничество после отмены крепостного права не выросло в разы. Оно продолжалось примерно в тех же масштабах ещё несколько десятилетий — и начало угасать уже в другую эпоху, с приходом
индустриализации и другого типа принуждения. Получается, что свободу крепостные отчасти уже имели — внутри несвободы, вопреки ей, за её счёт. Освобождение 1861 года дало им волю. Движение у них было всегда.
Вся наша история — это маятник между этими состояниями. Мы ищем ту самую середину, где можно и «отдать», и «оставить себе». И, пожалуй, самое удивительное здесь не то, что крепостное право было ужасным, а то, что оно так и не смогло убить в человеке охоту к перемене мест и жажду созидания.
Парадокс заключается в том, что даже сегодня, живя в эпоху "демократии" и глобальных перемещений, мы всё еще немного те самые «отходники». Мы так же бежим из провинции в мегаполисы, так же ищем лазейки в правилах и так же, как Шипов или Пурлевский, строим свои «каменные дома со сводами», тайно надеясь, что барин не вернется и не поднимет оброк. Мы до сих пор не граждане в полном смысле слова, но уже давно не рабы. Мы — вечные странники в поисках легального способа быть свободными в стране, которая исторически считает свободу опасным излишеством.
Спустя 160 лет после отмены крепостного права мы всё еще задаем тот же вопрос: «Что же такое мы?». Мы — это народ, который научился быть свободным вопреки самой структуре реальности, превратив выживание в высокое искусство перемещения в пространстве и смыслах. Мы — это те, кто всегда в пути, даже если формально приписаны к своей «избёнке». И в этом вечном движении, в этом несанкционированном полете над барьерами, и заключается наша истинная, никем не дарованная и никем не отнимаемая сущность. Которой, по правде говоря, абсолютно всё равно, какой сегодня год на календаре и кто числится нашим нынешним «душевладельцем».
Задонатить автору за честный труд
Приобретайте мои книги в электронной и бумажной версии!
Мои книги в электронном виде (в 4-5 раз дешевле бумажных версий).
Вы можете заказать у меня книгу с дарственной надписью — себе или в подарок.
Заказы принимаю на мой мейл cer6042@yandex.ru
«Последняя война Российской империи» (описание)
«Суворов — от победы к победе».
Мой телеграм-канал Истории от историка.